Кто-то из судей шаркнул ногой, и Гонсевский очнулся от своих воспоминаний. Монотонным голосом секретарь продолжал излагать суть дела.
Неповиновение епископу Иосафату началось после того, как в столицу Российского государства прибыл некий человек, именем Феофан, прозвищем Афинский, называвший себя патриархом Иерусалимским, а в действительности засланный турецким султаном подстрекать народ московский к войне против Жечи Посполитой. И сей Феофан Афинский именем Москвы посвятил в полоцкие архиепископы человека из простого сословия Максимку Смотрицкого, чем нанес ущерб гонору его величества короля, который один имеет право назначать и утверждать архиепископов и епископов в королевстве Польском и княжестве Литовском. И позвал к себе сей незаконный владыка Смотрицкий человека Полочанина Петра и подбил его говорить в церкви против Иосафата...
Пан Гонсевский прикусил губу. Он-то знал, что дело обстояло не так, что неповиновение началось значительно раньше и что причиной его был все тот же спор о Юрьеве дне. Вернее даже считать, что с тех пор, как бог благословил одних людей богатством, а других наказал нищетой, существует неповиновение.
Главный обвиняемый заерзал на скамье, когда секретарь читал это место — здесь не было ни слова правды. Полочанин никогда не был зван к Смотрицкому, сам не искал его. Уж если кто и подсказал Полочанину именем Москвы несколько хороших мыслей, то этим человеком был, конечно, Мирон.
...Не успела коляска пана Гонсевского выехать со двора, а Петр Васильевич не успел накрыть свою голову, как позади него раздался насмешливый голос Мирона:
— Тебе не кажется, что у этого денежного сундука, у нашего дорогого пана, непомерна велика голова?
— Не кажется, — ответил Петр Васильевич. — Так ты слышал, что он сказал?
— Этот сундук?..
Мирон усмехался, и Петр Васильевич знал, что нужно дать парню вдоволь насмеяться, прежде чем ждать от него обдуманного ответа.
— И не кажется ли тебе, что такой величественной голове не пристало иметь столь крошечные гляделки?.. Что можно через них увидеть?
— Ну-ну, кончай скорей, — терпеливо, но сухо промолвил Полочанин.
— И не кажется ли тебе, что сжатый рот пана похож на прорезь в копилке: ни одной монеты через нее обратно не получишь.
— Может быть.
— И даже когда пан открывает рот...
— К счастью, нам его монеты не нужны, — решительно прервал Петр Васильевич. — Послушай же: пан дозволил тебе идти после Пасхи в вандровку.
— Очень жаль, — вырвалось у Мирона, и он сразу стал мрачным.
— Кажется, ты и сам намерен был уходить после Пасхи, — недоумевал Петр Васильевич.
— Оттого и жаль. Теперь придется уходить завтра, дабы не подумал пан, что я от него милость принял.
— До Пасхи уже недалеко, — примирительно сказал Петр Васильевич. — К тому же ты мне нужен в эти дни, чтобы выполнить все заказы на просфоры.
— Прости, отец мой и учитель, — сказал Мирон торжественно, — прости и не удерживай! Обернется мне сладость полынью, если позволю пану думать, что я ему подчинился. И ты не подчиняйся. От века ремесленный народ свободен.
Он снял свой не очень чистый картуз, поклонился, и голова его в золотистых волосах напомнила старику цветущий подсолнечник.
— Как знаешь, Мирон, — вздохнул Петр Васильевич. — Твоя дорога — тебе она и видней.
Устав цеха требовал, чтобы за годы вандровки будущий мастер побывал в Кракове, Вильно и Варшаве, посетил там базары, площади, мосты, ратуши, поклонился святым покровителям этих городов, помолился в известных часовнях и храмах и поработал помощником у знаменитых булочников. Только после этого образование молодого мастера считалось завершенным. Степень грамотности, которой цех требовал от своих членов, — умения читать, писать, считать и толковать псалтырь, — была давно превзойдена Мироном.
На следующий день Петр Васильевич проводил своего ученика за переправу через Двину, и еще с полчаса они шли молча по дороге на Вильно. Остановились, обнялись, расцеловались. И тут Петр Васильевич высказал то, о чем не впервые уже думал, да никому пока не доверил:
— На Вильно и Варшаву должны идти ученики... Настанет ли время, когда на Киев пойдут — матерь всей Руси? Знаменитых пекарей ищем. А знаменитых мужей когда же искать?
— В Киеве есть они? — осторожно спросил Мирон.
— Не там, так в Сечи найдутся, откуда навещали нас гости — вольные казаки Северина Наливайко и гетмана Косинского. А то и на Москву пробраться бы не худо. Москва ныне все русские земли под свою руку берет — надо бы и ей поклон принести. А из Москвы идти — Новгорода не миновать, города вольной мысли, города мучеников-иконоборцев. А в нашем уставе: Варшава да Вильно...
Высказав это, Петр Васильевич еще раз обнял Мирона, легонько затем оттолкнул его от себя:
— Ладно уж, иди, как загадал!
Мирону почудились слезы в сумрачных, как вечернее небо, глазах учителя. И все же парень не мог удержаться от шутки:
— Царю от тебя не поклониться ли? Может, портянку ему в подарок пошлешь?
— Не смейся на дорогу — дурная примета! — строго оборвал его Петр Васильевич.
...Двенадцать лет вместо двух длилась вандровка Мирона.
