— Хорошо, прикажи Панкратию выдать мне ссуду.
На собрании Никандр оповестил, что шлет-де Иосафат свое благословение цеху и согласен убедить купцов повременить с повышением цен на муку, если они, булочники, не станут гнать от себя проповедников-униятов.
— Не станем ли бесплатно муку получать? — с издевкой спросил молодой худой булочник с горящими глазами.
— Деток будем по-нашему учить или по-латыни? — выкрикнул другой булочник, отец семерых сыновей.
— А на том свете как сочтемся? — выкрикнул еще кто-то из собравшихся. — Мы епископа жарить станем на сковороде или он нас?
— А ты, Никандр, как посоветуешь?
Это спросил Петр Васильевич Полочанин, и удивительно, что его тихий голос был услышан всеми и все замолчали.
Никандр уклонился от ответа. А Петр Васильевич сказал, что, по его разумению, никто из булочников не держит зла ни против латинян, ни против иудеев, ни против Махмудов. Какую каждый от отцов получил веру, той и держись, и серед людей иной веры живи честно, как и серед единоверцев. Кто же от веры отцов шатается, тот и предатель, к тому и доверия нет ни в торговом деле, ни в чем ином.
В пяти-шести местах зала одновременно, не дав Петру Васильевичу кончить, раздалось:
— Полочанина старшиной!.. Полочанина старшиной!
Это было неожиданно для Петра Васильевича и, видимо, для многих.
По уставу старшина цеха обязан вести переписку и отчетность, хранить денежную скрыню. В его доме проводились собрания, устраивались пиршества.
Полочанин сказал, что стать старшиной он недостоин, ибо мал его достаток. Дом его невелик, большую половину занимает булочная, в меньшей живет он сам с семьей и подмастерьями. Три ученика ночуют в булочной или в мучном складе — тесном амбарчике позади дома. Места для собраний нет.
— А чердак у тебя свободен! — выкрикнул отец семерых сыновей.
Старшиной выбрали Петра Васильевича.
Затаив обиду, Никандр пожелал ему успехов и, как требовал устав, произнес клятву в том, что за время своего старшинства он душой не кривил против цеха и всего русского братства, блюл интересы цеха, сберегал общественные гроши и никакими действиями не причинил вреда членам цеха.
Затем эту же клятву в будущем времени повторил Петр Васильевич.
После перевыборов полагалось угощение. Смененный старшина ставил напитки, а вновь избранный — закуски. Это называлось «запиванием обиды».
Но уже немало было выпито браги, а лицо Никандра оставалось хмурым.
— Не вздумай откалываться от нас, как некогда сделал Алексей, — предупредил его по-дружески Петр Васильевич. — Партачам[27] , сам знаешь, в нашем городе трудно жить.
— Не вы жить позволяете. На то есть воевода, волостные старшины, — заносчиво ответил Никандр. — Еще попомните меня!
Через несколько дней стало известно, что Никандр продал свою булочную и вступил в гильдию купцов-хлебников.
А вслед за тем снова подскочили цены на муку.
Гильдия имела дозволение от короля скупать зерно во всей округе. К весне, когда у людей кончались запасы, гильдия постоянно повышала цены на муку. Но такого, чтобы дважды за месяц повышались цены, еще не бывало. А лето стояло засушливое, виды на урожай были плохие.
Так случай свел еще раз булочника Полочанина с паном Гонсевским. На этот раз пан допустил его в сени, но стула не предложил. Пан следил также за своей речью, чтобы случайно не сорвалось слово «хам», — закон предписывал уважать должность старшины цеха.
Петр Васильевич просил пана продать цеху партию зерна. Эту просьбу магнат отклонил:
— Я обязан продавать все свое зерно гильдии, иначе она пожалуется королю. А что касается высоких цен, то никто ведь не запрещает и вам продавать ваши изделия подороже.
— Тысячи бедных людей будут нас проклинать.
— Лишь бы они деньги платили, — невозмутимо отвечал пан Гонсевский.
— Вы забыли, ясновельможный пан, как несколько лет назад во время голода в городе ежедневно умирали десятки людей.
Пан Гонсевский нетерпеливо пожал плечами.
— Ни я, ни вы не были в том виноваты, — сказал он холодно.
На этом разговор и кончился.
Так как большинство купцов-хлебников были униятами, кто-то посоветовал Петру Васильевичу пожаловаться на них Иосафату. Полочанин сомневался, примет ли его Иосафат. Члены цеха настаивали, и Петр Васильевич подчинился.
Против ожидания, Иосафат согласился принять Полочанина. Высокий и подвижный, с глубоко сидящими темными глазами, епископ сделал два шага навстречу булочнику, сказал, что рад видеть его у себя, протянул ему руку, — костлявую, белую, словно кисть скелета, — и Полочанин приложился к ней. Затем Петр Васильевич изложил свою просьбу.
