– Нет, я, конечно, могу оставить вас в неведении – но вам же будет хуже… Жизнь в незнании – это худший кошмар. Был бы для меня. Ничего не бывает просто так.
Обе единогласно хмыкают. Они и не просят его говорить, но все равно – не заткнешь. Сейчас им даже немного приятно оказаться заодно. Дразнить нетерпеливого мужчину, возомнившего себя важным, своим безразличием – чистое удовольствие. Ильяна замечает, как мокрые волосы Гриши сворачиваются в витиеватые волны кудрей – завораживающее зрелище.
Герасим теперь тоже молчит и выдерживает в тишине целую минуту. Он старается отвлечь себя конфетой (красиво жить не запретишь!), но шуршание упаковки только сильнее расшатывает нервы. Гриша заканчивает трапезу, и Ильяна – лишь бы чем занять себя – выхватывает у нее посуду.
– Вау, – с удивленной улыбкой реагирует Рыкова. – Ты что, не белолапка?
– Ой, замолчи. – Ильяна хихикает и отворачивается к раковине. – Думаешь, меня родители никогда не заставляли драить посуду?
– А как же слуги? Блюдечки с голубыми каемочками?
– Как жаль, что я не принцесса.
Детство Ильяны было жестоким, местами мрачным, пугающим и трудным, просто не лишенным еды и крова – это единственное, чем отец обеспечивал, несмотря ни на что.
Хорошо было бы встретиться в другой жизни – без преступников, передряг, жестоко охраняемой границы и дефицита хлеба. Рассказать: «Меня сегодня на цепи держали, чтобы в Стаю посвятить, но я отказалась». И Ильяна бы ответила: «О, в баре сегодня тоже славно было. Надо лечь пораньше, завтра рано вставать». И одобрительно кивать друг другу, трепля по плечу, зная, что есть на кого положиться. Тогда бы все было хорошо – лучше, чем сейчас.
– Вижу, друг на друга вы зла не держите, товарищи девушки. – Прерывая их внезапную колкую идиллию, Герасим поднимается из-за стола. – И разговор вам ни к чему. Что ж, у меня сегодня ночная смена на складе. Корм сам себя не разгрузит. Оставайтесь.
– Мы пойдем, – решительно произносит Гриша, хоть и не встает. Она вдруг замечает, что тело от усталости уже не слушается. – Ильяна, накинь мою куртку.
Та в ответ фыркает. Ни к чему о ней так печься, не маленькая девочка. И неясно, с каких пор Гриша за них обеих принимает решения.
– Оставайтесь, – с нажимом повторяет Герасим. В некогда дружелюбном тоне проскальзывает строгий напор. – Это общая квартира для всех в Стае, кто нуждается.
– А я тут при чем?
– Ты выдержала проверку, поэтому теперь одна из нас. – Вожак влезает в привычную для него куртку, и только сейчас Гриша замечает на его шее брезентовый ошейник. – Несмотря ни на что. В Стае все собаки и все свои. Что тут непонятного?
Ильяна заверяет – Герасим посвящает всех подряд. Ему главное, чтоб хорт – остальное не волнует. Видимо, комплексы какие-то, все хочет кругом себя толпу собрать, иначе от одиночества воет. Слышно по голосу, как она недовольна явлением сборища, отличного от ее собственного. Такова уж природа – все сбиваются в группки по интересам. Ильяна настырно продолжает критиковать Вожака, несмотря на то, что Гриша почти не слушает.
– А еще этот Волков невыносимый. Ему что-то в голову взбрело – и все слушаются. Приказывает красть – крадут. Приказывает сидеть – садятся, хоть в тюрьму за него. Бешеный, эксцентричный, помешанный, – говорит она.
– Как ты? – уточняет Гриша.
Зеленые глаза суживаются.
– Я – хуже.
– Не сомневаюсь…
Гриша оборачивается спиной и снимает майку, чтобы поменять на сухую данную с мужского плеча чужую рубашку. Ильяна, пользуясь возможностью избавиться от мокрой одежды, делает это привычно быстро и смело. В комнате спокойно и тихо. Гриша благодарна Ильяне за ночь спокойного, безмятежного сна. Эта милая кошка во сне мурлычет и дышит так, что убаюкает самого долгого мученика бессонницы. Балий издавна делали своими компаньонами лишь для этого – с ними мир кругом не важен, и только близость имеет значение.
– Он правда держал тебя сутки в подвале на цепи?
Ильяна смотрит на Гришину шею пристально – на коже уже проступили багровые синяки. Веснушки рядом блекнут на фоне ярких отметин. Гриша сердито реагирует на сочувствие и отворачивается, стараясь не дергаться слишком резко. Надергалась уже за последние дни.
Как бывает после тяжелых травм, оцепенение тела приходит лишь погодя, когда расслабленные мышцы уже не получится напрячь снова – даже чтобы встать с кровати.
– Не знаю, может, больше. Я не считала.
– Тебя не было примерно сутки, – задумчиво и немного невпопад отвечает Илля. – Я тебя искала.
– Зачем?
