Ответ такой простой – но обе замолкают в смущении. Переживала? Волновалась? Беспокоилась? Нет правильного слова, чтобы описать Ильянины чувства – она просто нуждалась в том, чтобы удостовериться в целости Гриши. Когда она решила сберечь ее последние дни и спасти от суровой участи гибели – как героически! – Илля не думала, что будет так сложно. Раньше спасения давались проще – кому-то нужно было дать немного денег, кому-то дать работу, кому-то просто дать поддержку. Кто-то просил лишь день, кто-то требовал год – все, хоть и разные, все равно между собой чем-то были схожи. Наверное, их объединяло желание получить помощь – вот чем отличается Гриша: она помощь отвергает. Чем же лучше сама Ильяна? Она отбивалась от помощи так отчаянно, что ушибла голову о чугун, да так, что в ушах до сих пор трещит.
Гриша, сама того не ведая, сомнения эти чувствует. Делает к ней шаг поближе, протягивает руку ладонью вверх в знак примирения. В этом жесте нет благодарности, но немного проглядывают понимание и сочувствие. Нелегко быть эмпатичной, нежной и отзывчивой Ильяной, и оттого, видимо, она сама сейчас на грани.
– Тебя Карпов в ресторане ждет, – вдруг выпаливает Ильяна почти ревниво. Вспоминает наконец свое обещание. – Почему не торопишься?
Гриша изумленно одергивает руку и сразу же задумчиво хмурится. Она, честно, совсем уже забыла о своих договоренностях. Когда Петя спрашивал, все, о чем она думала: почему Ильяна пришла накануне и почему с ней осталась, хотя могла бы и без нее праздновать праздники – там целый РЁВ друзей. Почему так приятно было ощущать кого-то рядом, пускай и лежа по-дружески, в одежде, под одним шерстяным одеялом? Какой уж тут ресторан, если они в квартире одни – и могут опять заснуть обе, рядышком, по-дружески, в одежде… И никакой тревоги, оцепенения и скорби.
Петя бы усложнил этот вечер. Между ними с Гришей неразрешенная беда – он ждет, что она станет прощаться. А Гриша этого не хочет. Но она и дружбу ни с кем водить не хотела, пока Ильяна не появилась.
– Для него это праздник заслуженный. Пусть празднует. – Гриша почти безразлично пожимает плечами. А после, вскользь, торопливо уточняет: – Мы не пара с ним. Это давно в прошлом.
Хотя чего оправдываться? Ильяну вовсе чья-то любовь не волнует – она живет революцией. Гриша, по причине иного мнения, ей не собеседник. Они не сходятся, как ни скрепляй. Если что и должно остаться в прошлом – так это они обе.
– Потерпи меня, осталось немного.
– Не начинай. – Ильяна кривится, словно словами можно сделать физически больно.
– Я знаю, что ты считаешь. Скажи, сколько осталось?
Сколько времени длится эта передряга? Сколько лет ей уже докучает Ильяна? С какого момента нужно считать и до какого часу вести отсчет? Стая ушла час или неделю назад? Все в голове путается.
– Надо свериться. Может, уже завтра нужно идти в «усыпальницу».
Ильянино ерничество остается непонятым Гришей. Та, опешив, рукой проводит по спутанным от воды волосам – чуть скулит, застревая в неприятных колтунах, и опускает голову, чтобы беспомощно пытаться их разобрать дрожащими пальцами. Причинять себе самой легкую боль – значит успокаиваться, но сейчас покой не приходит, а тревога, разрастаясь, лишь заворачивает кудри в новые, новые клубки. Все убеждает себя неумело: «Успокойся, не волнуйся». Стыдно, неловко – так запросто сдаваться на глазах у смелой женщины.
Ильяна явилась сюда, хотя Герасима всякий стал бы опасаться. Вряд ли она пришла сюда, не ведая, к чьему логову подают добычу.
– Кто он?
– Кто?
– Герасим.
– Плохой… пес, или вроде того… – Ильяна замялась. – Папин друг из прошлого. Мутный тип. Ненавидит нашу семью.
Гриша сухо тянет стон понимания, разочарования и согласия. От Ильяны все еще прячется за кудрями, надеясь, что ее лица уже никто не увидит. Она еще и краснеет уродливо: пятнами, как в приступе аллергии, и веснушки на их фоне, как расплескавшаяся жидкая грязь.
– Гриш? – осторожно окликает голос из-за пелены. – Я пошутила, Гриш. Еще есть время.
Ильяна раздосадованно отстраняет неумелые Гришины руки от ее несчастных волос и шепчет: «Позволь мне помочь». Позволь расчесать, позволь стряхнуть вместе с пылью истерику. «Теперь моя очередь тебе помогать». И так они будут постоянно меняться.
Они находят расческу на тумбочке, усаживаются на кровать – Ильяна на край, подобрав под себя ноги, Гриша на пол, откинув голову назад. От заточения в подвале Гришины волосы свалялись как шерстяная игрушка, и Илля сочувственно цокает языком каждый раз, когда Гриша ойкает от покалываний.
– У меня когда-то тоже длинные были, – делится Ильяна, чтобы как-то разбавить тишину. Словно они не говорили о смерти и судьбе всего десять минут назад. Нервно убирает свои пряди за уши. – Потом психанула и отрезала. Теперь не путаются почти.
