– Отцепись от женщины, Илля, – передразнивает подругу Шура и протягивает Грише коричневую шипучку в стакане с маленькой шоколадкой в придачу. Не в кружке и не квас: сжалился. – За счет заведения.
– То есть за мой? – сурово переспрашивает пятнистая девушка.
– За твой, Илля, за твой.
Гриша никак не может сообразить, как ее зовут – сказанное мягким голосом «Илля» звучит скорее как присказка.
– Ульяна?
– Ильяна. – Она делает акцент на «И» в ответ, совершенно недовольная тем, что ее имя рассекретили.
Вообразив вдруг себя интересной и соблазнительной, Гриша смело отхлебывает колу и упирает ладонь в бок, ведя бедром. Ильяна опускает взгляд на этот финт и совсем не смущается. Только улыбается.
– Мы тебя ждали. Пойдем в мой офис.
Офис – это о чем? Гриша молча кивает и шагает вперед, даже не удосужившись спросить причину интереса к ее персоне. Ильяна не выдерживает, и у самой двери с табличкой «Служебное помещение» оборачивается, и ее лицо оказывается на одном уровне с Гришиным. Оказывается, не так уж она и миниатюрна. Рыкова хмыкает, пряча шоколадку в задний карман брюк – оставит ее на потом, когда по-настоящему захочет приблизить свою смерть. Собакам сладкое нельзя, это ведет к слепоте, разрушению суставов или сахарной зависимости. Однако в течение жизни любой хорт так или иначе нарушает запреты – а после зовется «старым» уже в тридцать пять лет.
Революционеры обычно не ждут в своих логовах тех, кто способен испортить их планы. Грише совершенно не близко ощущение фальшивой свободы, которое в «Коммунисте» пытаются искусственно создать. Город выстоит, что бы РЁВ ни подготовил. Ильяна не создает впечатление опасной лидерши организованной группировки, и по привычке Гриша морально готовится к встрече с очередным мужчиной за дверью того самого «офиса». Разговор будет тяжелым – «мы тебя ждали», – и спина от подвальной тесноты у Гриши потеет. Хорошо было бы быть покрытой шерстью и не чувствовать ни липкой тревоги, ни тошноты от беспомощности.
Прошлая Гриша ни за что не дала бы слабину и точно не отступила бы назад. Но нынешняя же застывает на месте и не спешит укорачивать остаток своих дней одним махом чужого несогласия с законом.
– Что? – Не выдержав паузы, Гриша хмурится.
– Жду от тебя хоть какую-то реакцию.
– Ты сказала – я пошла.
– И? Ты каждого так будешь слушаться?
– Вопросы пришла задавать я.
Они нажимают друг на друга, сравнивая влияние. Грише думалось, что миниатюрная Ильяна – всего-то посыльная – совсем неопасна для нее, скорее выступает раздражающим мимолетным фактором. И, словно прочитав уничижительные собачьи мысли на свой великолепный кошачий счет, Ильяна сверкает глазами:
– Вертухайка, – ругается первая.
– М-мятежница, – не остается в долгу вторая, чуть заикнувшись. Они будто опять столкнулись плечами перед полуразваленной автобусной остановкой.
От общего к частному – кошка с собакой, они и есть кошка с собакой. Гриша хмурится и отворачивается.
Обменявшись любезностями, они отступают – достаточно всего пары слов, чтобы удовлетвориться упрямством друг друга. Им невыгодно ссориться, но Гриша думает, что Ильяна заводит ее в кабинет для разговора о подкупе или о шантаже. Ильяна же думает, что Гриша сама о ней не знает и просто пришла в клуб поразвлечься, что типично для любого уставшего от рутины гражданина. Про их стычку на остановке она совершенно не помнит (в то время как Рыкова не выпускает это воспоминание из головы), и, наверное, оттого совсем не боится удостоверения в нагрудном кармане износившейся курточки.
– Краем уха услышал ваш диалог за стеной – если хотите, можем обсудить возникший конфликт.
Это будто заговор. Намереваясь под единым законом праведно убить Григорию Рыкову физически, кто-то решает сделать это, для репетиции, морально. Иначе почему так больно бьют? Заныло все тело от бессилия и отчуждения. События последних дней сильно выматывают Гришу, и она готова сдаться: расследование – это глупая идея. Она не следователь, Славгород – не преступная цитадель. Все, Гриша, фу. Нельзя.
Взгляд Ильяны не сочувственный и не жалостливый. Это работа, борьба и больше ничего. И все же природная кошачья эмпатия ноет, как опухшая гноящаяся рана. Гришина беда сочится, но сама она от нее отворачивается, не желая замечать.
– В первую очередь мы говорим о том, что ни одна живая душа не достойна умерщвления. – Альберт Харитонов заумен, высокопарен, подкован знаниями, но Григория не готова к такой поддержке. Никакие гибридские медицинские атласы не помогут залезть в крепко закрытую собачью душу.
– Хватит, – молит Ильяна за Рыкову, зная, что молчание той будет долгим. Но после голос ее меняется. – Ей плевать на твои убеждения. Она пришла сюда показать нам, что готова перед смертью на что-то сгодиться. Пришла выслужиться перед своими – до последнего вздоха.
Удивительно, как эта кошка точна в своих высказываниях. Рыкова захлебывается воздухом на ее полуслове, угадывая, к чему она начнет клонить прямо сейчас.
– Заткнись! – Григория, вопреки решениям Ильяны, взревела нечеловеческим рыком. – Кто ты вообще такая?!
