Возвращаться изъ Острога пришлось все-таки въ жаръ, потому что мы не хотли долго задерживаться въ монастыр. Лошадь моя, сейчасъ же по вызд изъ Доньяго, стала хромать такъ сильно, что сидть на ней сдлалось пыткою; да и не трудно было слетть съ нею вмст въ пропасть, спускаясь съ кручъ по каменнымъ осыпямъ. Поэтому я спшился чуть не отъ самаго монастыря и, отдавъ свою лошадь байрактару, не мало этимъ обиженному, пошелъ внизъ пшкомъ гораздо быстре лошадей, которыя постоянно отставали отъ меня. Жара была невыносимая, нотъ лилъ съ меня градомъ; цикады надодливо; пилили свои цыркающія жестяныя ноты, изъ подъ каждаго камня, съ каждой втви кустовъ. Колючіе кустарники цплялись на каждомъ шагу за платье, за руки, за ноги. Ежевика, по здшнему «купина» и «держи-дерево», мтко прозванное черногорцами «дрйча», — названіе, которое не мшало бы усвоить для этого растенія и намъ, русскимъ, — составляютъ главную придорожную растительность, покрывающую вс скаты горы, между рдко разбросанными деревьями. Гранатникъ, или шипакъ, какъ зовутъ его здсь, до сихъ поръ весь осыпанъ цвтомъ; ему гораздо боле подходило бы названіе не «шипака», а «купины», да еще «купины-неопалимой», потому что его цвты горятъ чисто какъ огонь среди темной зелени куста. «Драча» оправдала и надо мною свое названіе. Желая подражать черногорцамъ, которые въ своихъ пшихъ походахъ сокращаютъ путь, переская напрямикъ изгибы вьющейся улиткою горной дороги, я тоже везд, гд мн казалось можно, спускался прямо по обрывамъ горы до ближайшаго поворота дороги, нердко продираясь, конечно, черезъ кусты и камни. И вотъ въ одномъ злополучномъ мст проклятая «драча» такъ основательно запустила въ нижнія части моей одежды свои желзные когти, что разодрала ихъ на-двое сверху до низу и поставила меня въ самое плачевное положеніе, такъ какъ весь багажъ нашъ былъ въ Богетичахъ и на дорог перемнить уничтоженный костюмъ было ршительно нечмъ. Я вспомнилъ, однако, въ своему утшенію, что и старый нашъ путешественникъ по Черногоріи, Ег. П. Ковалевскій, тоже жаловался на драчу и также страдалъ отъ нея, какъ и я.
«Наши сапоги были изорваны торчащими камнями, а платье повсюду вьющимся драчемъ», — сообщалъ онъ, описывая именно свой переходъ изъ Цетинья въ Острогъ, который онъ считалъ «невыразимо тягостнымъ», находя, что даже и въ тхъ немногихъ мстахъ, «гд можно ссть на коня», грозитъ опасность слетть вмст съ нимъ въ стремнину или грянуться о камень…
Слава Богу, наконецъ ми добрались до Богетича, и въ немалому удовольствію своему, смшанному съ нкоторымъ удивленіемъ, обрли у Джуры въ полной сохранности вс свои чемоданы, узлы и сакъ-вояжи, честно переданные ему невдомымъ намъ извозчикомъ. Божо съ починенною коляскою и отдохнувшими лошадками своими тоже ждалъ насъ въ Богетичахъ, такъ что, немного переодвшись, напившись съ наслажденіемъ свжаго молока и кофе, мы могли сейчасъ же двинуться въ обратный путь, провожаемые радушными напутствіями добряка Джуры, хорошо заработавшаго въ этотъ день.
До Даниловъ-града докатили всего въ полтора часа. Тамъ застали народную ярмарку. Вс улицы залиты толпами черногорцевъ и черногорокъ, но не въ праздничныхъ, а напротивъ, въ самыхъ безцеремонныхъ одеждахъ; иные чуть не безъ рубахъ, у другихъ широкая, могучая грудь распахнута настежъ, третьи въ однхъ рубахахъ. Невольно вспомнилось мн Гоголевское описаніе въ «Тарас Бульб» казаковъ въ Запорожской Счи… Стоятъ, сидятъ, ходятъ, толкаются, и видно, что всмъ весело, вс довольны, — а чмъ? понять нельзя. Ничего ровно нтъ, кром этой толкотни и празднаго говора. Торговли, можно сказать, тоже нтъ. Это таскаетъ на плеч одинъ мшокъ продажнаго овса, кто пустой бурдюкъ, торговка держитъ какую-нибудь маленькую чашечку сливъ или овощей, всего гроша на три, а толкотни, ротозйства, болтовни изъ-за этого грошоваго товара — на сотни рублей!
