Эпафродит был растроган и взволнован до глубины души. Снова его помыслы обратились к Ирине; господь, думалось ему, хранил его в последние дни лишь для того, чтоб он смог осуществить самую благородную миссию в своей жизни, соединив два любящих сердца.
— Грех, говоришь, господин? Верно, и на меня лег бы грех, не сообщи я тебе об этом, — такой грех, что ни один патриарх не избавил бы меня от ада.
— Благодарю. Ты поведал мне о благодарности светлейшей дамы. Эпафродит не останется в долгу. Куда ты теперь, Спиридион?
— В Фессалонику. Ты перестал торговать, я начну!
— Желаю счастья, ибо ты мудр. Может быть, мы еще увидимся. Может быть, ты еще понадобишься мне!
— К твоим услугам, светлейший, неизменно к твоим услугам до самой смерти!
Тут Эпафродит увидел, что Нумида плывет к берегу вместе с префектом и громко оплакивает смерть своего господина. До него донесся голос Нумиды: раб говорил, как он любил Эпафродита, как хотел умереть вместе с ним, но испугался, ибо он не столь чист и праведен, как невинный Эпафродит. Чтоб не наводить подозрений, грек решил избежать встречи с Нумидой. Повернувшись, он пошел в город. За ним тенью следовал евнух.
Когда они подошли к платанам, Спиридион сказал:
— Видишь, господин, вот здесь плакала светлейшая.
Эпафродит оглянулся, полез за пазуху и, смеясь, дал ему несколько золотых монет.
— Не стоит это платы, не стоит. Но золотых монет оказалось девятьсот девяносто девять, а мы договаривались о тысяче, поэтому не обессудь, господин, только поэтому я и принимаю деньги. Христом клянусь, я не лгу.
Эпафродит спокойно пошел вперед, сделав ему знак, чтоб он оставил его.
В тот же вечер Ирина узнала от Нумиды горестную историю Истока, узнала и о хитрой уловке Эпафродита. Радость светилась на ее лице. Прочтя благодарственный псалом, она поднялась, румяная от возбуждения. Сердце ее пылало. Она обнимала Кирилу, целовала ее в глаза и губы и, словно в дурмане, повторяла:
— Он жив! Мой Исток жив и любит меня! Он придет за мной, мой единственный, храбрейший из храбрых.
Расседланные лошади повалились в траву. Серый слой пыли покрывал их, с крупа стекали капли пота, смешиваясь с пылью и грязью. Исполосованные бока животных судорожно вздымались. Благородные кони с трудом выдержали бешеную скачку. Исток и его славины гнали их что есть мочи.
Падала вечерняя роса. В долине на западе ревел Тонзус, на севере на склоне Гема шептались вершины деревьев.
— Мы спасены, слава Перуну! — произнес Исток, отстегивая пряжку шлема и опуская его на траву.
— Лишь орлы могли бы догнать нас, или дельфины приплыть за нами по морским волнам; но ромеи не орлы и не дельфины, поэтому мы проведем ночь здесь и спокойно передохнем.
Старый воин со шрамом на лице сбросил тяжелую броню и вытянулся на зеленой траве.
Молодые воины вытащили муку и занялись ужином. Эпафродит предусмотрительно снабдил их всем необходимым. К седлам были приторочены большие кожаные сумки с мясом, баклажки наполнены превосходным вином.
Волоча за ремень свой доспех, Радован подошел к Истоку, задумчиво сидевшему на куче папоротника возле потрескивающего огня.
— Переваливаешься, что твоя утка, отец! — улыбнулся старику Исток.
Радован выпустил ремень, доспех покатился за куст.
— Вот награда за то, что я спас тебя! Неблагодарный!
— Ну, не сердись, Радован! Поблагодари богов за такую скачку. Тебе такой конь и во сне не снился!
— Спасибо за сумасшедшую гонку! Теперь вот переваливаюсь с ноги на ногу, словно пьяный. А в горле моем сушь и пыль, как на степной дороге, по которой мы мчались.
— Не сердись! Сам ведь знаешь, волк в поле — собакам нет покоя!
— Разумеется! Язык-то у тебя без костей.
— Приляг вот здесь, отдохни, а подобреешь, спой нам!
— Спой, спой! Теперь, когда я освободил тебя от цепей, ты ишь какой шутник стал! Конечно, чужими руками легко змей ловить! Нет в тебе мудрости, чтоб понять, отчего петух не поет, когда ему клевать нечего!
Радован сердито пощипывал бороду, очищая ее от пыли и грязи.
— Дайте, ребята, Радовану поесть!
Воин открыл сумку и протянул старику кусок холодного мяса.
— Баклажку! — потребовал старик.
Ему протянули баклагу, он схватил ее дрожащими от усталости руками, поперхнулся, зачмокал.
— Сплюнуть даже не могу, такая сушь в горле! И потечет драгоценная жидкость Эпафродита по грязной пыльной дороге. Вот беда-то.
Он осушил залпом чуть ли не половину баклажки.
— Эх знал бы Эпафродит, как я люблю его!
Приложился снова и отшвырнул пустую баклажку в траву.
— Исток! — начал он весело. — Не будь меня на белом свете, что б с тобой сталось, козленок?
— За это тебе вовеки будет благодарно племя славинов.
— Спасибо в карман не положишь! И все-таки коли у тебя найдется столько же благодарности в сердце, сколько ее на языке скопилось, я буду рад. И верю, что при первом же случае ты пощекочешь этого барана Тунюша, если, конечно, прежде я сам не отправлю его к Моране. Еще бы немного — и в тот раз…
Беглецы окружили Радована и Истока и, разинув рты, слушали.
— Рассказывай, отец. Здорово это у тебя выходит. Значит, ты Тунюша чуть…
— Да, я, представьте себе!