Близилась третья полночь, которую они встречали в море. Ложиться никто не смел — такой был приказ. Эпафродит стоял на палубе и вглядывался в ночь, чтоб не пропустить маяк в порту крепости Топер, — кормчий утверждал, что они увидят его сегодня ночью. Путешествие проходило спокойно. Навстречу попалось несколько кораблей, направлявшихся в Константинополь. Они узнали корабль Эпафродита и с дружелюбным почтением приветствовали его. Эпафродит намеренно подходил к ним поближе, желая, чтоб моряки знали о том, куда он направляется. Он точно рассчитал, что при самой большой скорости выигрывает у преследователей один день. А этого ему было достаточно, чтоб осуществить свои планы и замести за собой все следы.
В полночь с мачты раздался крик:
— Маяк!
— Топер! — сообщил кормчий, кланяясь. Стали убирать паруса. Весла медленнее опускались в воду, корабль приближался к пристани. Прежде чем они подошли к стоявшим в порту ладьям, Эпафродит распорядился:
— Якорь!
Заскрипели огромные вороты, якорь нырнул и вонзился в дно, корабль вздрогнул, чуть накренился и замер. Спустили лодку. Эпафродит и Нумида сошли в нее, остальные остались на корабле и улеглись спать. Не спалось лишь одному Спиридиону. Он бодрствовал на корабле днем и ночью. Забравшись в уголок под палубой, он накрыл попонами свои мешки с деньгами и просидел на них все время, трясясь от страха: «А что, если нас поймают?» При одной мысли об этом он жался к стенке и судорожно обнимал свое богатство. Только теперь, когда все на корабле заснули и слышны были лишь равномерные удары волн, мужество вернулось к нему, он снял грязные попоны, развязал мешок с золотыми монетами и с наслаждением стал перебирать их, пересчитывать влажными руками, беззвучно возвращая затем на место. Если монета с тихим звоном выскальзывала ненароком из трясущихся рук, он вздрагивал всем телом. При этом звуке душу его охватывало невыразимое блаженство и в то же время бесконечный ужас; он накрывал деньги своим телом и долго вслушивался, не проснулся ли кто, не протянулась ли из тьмы алчная рука. Одолев испуг, он начинал снова считать. Евнух пересчитал все до последней монеты, снова ссыпал в мешок, крепко его завязал и пустился в размышления о том, чем бы заняться в дальнейшем. Он накопил столько, что свободно мог существовать без всякого дела. Но разве можно бесконечно брать из кучи, чтоб она уменьшалась и таяла? Ни в коем случае. Он решил высадиться в Топере и уехать в Фессалонику; там, никому не известный, он скромно займется торговлей.
Поэтому так страстно хотелось ему сойти на берег. Но Эпафродит и Нумида уехали, остальные безмятежно храпят, он же бодрствует, ждет и томится. А вдруг подоспеют корабли из Константинополя… Зубы его застучали при этой мысли, он прильнул к небольшому круглому отверстию под палубой.
И, словно обжегшись, тут же отпрянул.
Снова осторожно поднял голову и приложил к дыре один глаз.
Застонал, всхлипнул и скорчился над своими деньгами. Мозг его отупел, душу охватил такой ужас, его била такая дрожь, что монеты звенели под ним.
Вскоре Спиридион услышал, как что-то ударило о борт. Он вытянул шею, прислушался. Корабль чуть покачивало. Снова потянулся евнух к дырке и поглядел в нее.
Возле парусника, соединенный с ним трапом, стоял торговый корабль. По нему проходили незнакомые люди, поднимаясь к ним на палубу. Он услышал шаги над головой. Рот его раскрылся в вопле. Но слова застряли в горле. Спиридион всхлипнул и, зажмурившись, прижав к себе обеими руками свое богатство, стал ожидать смерти.
Парусник покачивался, шаги над головой приближались и удалялись, возвращались снова и стихали. Холодный пот прошиб евнуха. Снова качнулся корабль, загремела якорная цепь, опять все стихло. Море всплескивало под веслами. Дрожа как осиновый лист, он приподнялся на своих мешках и потянулся к отверстию. Чужой корабль удалялся, исчезая во тьме. На душе евнуха полегчало, и он принялся читать благодарственную молитву.
Но вскоре на корабле снова все пришло в движение. В трюме вспыхнули огоньки, и все рабы — теперь свободные наемники, а также кормчий, Нумида и Эпафродит собрались на палубе возле самого убежища Спиридиона.
Эпафродит стоял в центре. Одет он был, как обычно, в скромную одежду странствующего купца. Но лицо его изменилось, оно стало темным, словно обожженное солнцем, и Спиридион едва узнал его.
— Окончен путь, окончилась ваша служба, — начал Эпафродит негромко. Рабы стали кланяться, некоторые по привычке упали на колени. — Встаньте, вы свободны. Каждому я приготовил плату за труд, вы можете отдохнуть, а потом искать себе службу, где хотите.
В толпе послышались рыдания.
— Все вы знаете, что случилось в Константинополе, знаете, что мне угрожает смерть.
Рыдания усилились, некоторые сжимали кулаки и стискивали зубы.
— Спасибо вам, вы были верны мне, и я надеюсь, что сейчас, когда мы прощаемся, среди вас не найдется предателя.
Люди поднимали руки, словно давая клятву. Но вдруг все головы повернулись к логову Спиридиона. И сам Эпафродит посмотрел на евнуха.