Народ, соседствующий с угрорусским по его западной границе, мог быть назван общим именем чешским, по имени чеха. Этот почтенный отдел славянской расы, неоспоримо передовой, играл с незапамятных времен видную роль в своем и чужом мире. Его знали все древние народы, так как со всеми ними он приходил в соприкосновение. Также среди его урочищ встречаются беспрерывно памятные для всего славянства имена; так, Волга имеет и тут своего двойника, хотя в несколько измененном виде, — р. Вльга (Флёхе); встречается та же река на крайнем западе, в Испанской Галиции, где также течет р. Валга. Река Изера (Изёзера) течет в Чехии и имеется южнее, как приток Дуная, причем верховья по следней доходят до таковых же Эчавы, где некогда жили генеты, эпеты, словяне. Там же Десна; и русский Киев имеет тут своего двойника в городе Гайе (Киев). Далее: р. Орлина, Быстрица, Морава, и много, много других все это названия, повторяющиеся на востоке, юге и западе, ясно доказывающие связь сидящих в этих местах славян с прочими и значение их центрально-выступающего положения, по естественному пути движения, по Дунаву, или Дунаю, вверх, до западных оконечностей Европы. Чешское племя одно из первых встретилось с римлянами и дало им удачный отпор в начале нашей эры (маркоманны-граничары). Ему же пришлось отстаивать свою самобытность от напора Франкской монархии в VII ст., причем от подобных разнообразных соприкосновений как народность, так и государственность чехов окрепли прежде, чем в других краях. Сюда же начало проникать довольно рано христианство; здесь главнейшим образом процветало православие, благодаря которому славянство получило от Кирилла и Мефодия свою вполне определенную письменность. Этот посев породил потом гуситство, которое имело всемирное значение как протест против внутренне разлагавшегося папизма. Тут же основалось литературное единство всех славян; здесь вырос этот страшный для Запада панславизм, которого сущность состоит в том, чтобы освободить вообще славян от рабства. Те средства, которыми в прежнее время германцы воздействовали на славян, как христианство, просвещение, культура и т. д., теперь усвоены последними; в настоящее время славяне не менее знающие люди, не хуже дети Христа, чем немцы и мадьяры. За последними теперь остается только одна сила; но неужели нет ее у славян? Что она есть, доказано было в 1848 г., когда ряд ученых славистов выступили со своими политическими идеями, между тем как другие ученые рядом исследований доказали правоту славянских домогательств. Да и нельзя упрекать в этом славян: каждый человек волен искать лучшей судьбы; отчего же это воспретить семье, роду, племени, величайшему в Европе народу? Не может же вечно продолжаться унижение, работа на славу и прибыль других, как это ныне совершается в землях, соседних с Россиею. Что это не должно быть, доказано на Турции; но как государство, как власть чем она хуже Австро-Венгрии, Германии? Неравноправность в выборах и в голосе, отсутствие веротерпимости, притеснение народных школ со славянскими началами — все это встречается на западе в бо́льших размерах, чем на юге за Дунавом, в разрушенной Турции!
Эпоха, когда впервые появились славянские требования, весьма знаменательна, да и не есть ли она предвестник будущего, как гуситство было для лютеранства? Мы этого вопроса коснемся еще раз при общем взгляде на весь предмет, а тут заметим только, что напрасно враги славян продолжают действовать против них с тем же коварством, с каким действовали предки этих врагов во время войн с Мораво-Чешским государством. Вторично они в виде помилования не ослепят князя Ростислава, да и всякий теперь понимает, чего они ищут, что говорят, для чего ищут небылицы…
Славянофильство нельзя смешивать с панславизмом. Первое принадлежит всецело России и есть естественное наследие эры Петра Великого. Оно может нравиться западным славянам, которые одинаково предпочитают все хорошее, старое всему чужеземному, непригодному, новому. Но между предпочтением своего чужому и политическим переворотом целая пропасть. Эти противоположности не успели даже протянуть рук для своего сближения, да и с востока оно идти не может, оно обязано взойти на западе, что и было выражено словаком Штуром, который ясно показал своим собратьям, куда идти, как достичь желанного и откуда ожидать нравственной поддержки[67].
