– Вот это уже лучше, – дальше разведчика прочитал ситуацию воевода. – Хорошо, если бодричи будут перед глазами Карла посверкивать. Тогда Годославу самому будет с ним легче разговаривать. Еще бы и князь себя показал отменно. Франков я не боюсь, сам не однажды бивал, вот Сигурд опасения вызывает. Годославу с ним справиться будет нелегко.
Скрипнула дверь. Осторожно, словно с извинением.
Дверь расположена как раз за левым плечом, куда вошел кинжал предателя. Просто повернуться туда и посмотреть Дражко тяжело. И потому он, заметив, как подобрался и выпрямился Сфирка, встречая гостей, стал поворачиваться всем корпусом.
– Ты уже сидишь, Дражко! – вроде бы воскликнула Рогнельда, но голос оставался холодным и почти равнодушным, и даже удивления в нем услышать не удалось. Хотя, вовсе нет, в равнодушии княгиню обвинить нельзя, иначе зачем бы пришла она сюда, откровенно беспокоясь за здоровье воеводы, когда у нее своего беспокойства хватает. Беспокоится… – понял Дражко с облегчением, которое сам только что по-настоящему осознал. Беспокоится… Но она внутри, только для самой себя заметно, удивляется и беспокоится, и – очень коротко, потому что большое душевное перенапряжение придавливает все остальное. Словно отмерло у нее лицо, таким стало, каким было у герцога Гуннара. Не лицо, а маска, за которой все чувства скрыты.
– Проходи, княгинюшка… – постарался он говорить увереннее и сильным голосом, чуть-чуть добродушно-насмешливым, как он обычно разговаривал с Рогнельдой, когда был здоров. Накануне, даже при отдавании распоряжений Сфирке, голос таким не был. Не был и только что, когда расспрашивал разведчика. – Я уже намедни по комнате ходил, а нынче, думаю, вприпрыжку бегать начну. Глядишь, к вечеру возьму в руки меч, руки разомну, а завтра на коня сяду, чтоб конь с безделья не застоялся. Извини уж, что при тебе свое здоровье медвежье не показываю, потому что не должно одет я.
– Как здорово…
Наверное, Рогнельда обрадовалась за своего единственного сейчас здесь друга, хотя голос и лицо совсем не показали этого. Видно, княгиня совсем не может изнутри наблюдать за своим лицом, как и за своим голосом. Ей кажется, что все она делает естественно, и не видит своей отрешенности от жизни, ее окружающей. Такое Дражко угнетало и опять вызывало жалость.
– Нас и мечами, бывало, доставали, и копьем прокалывали – все не беда! А кинжальчишком нас не взять… – бодрился воевода.
– Я слышала, ты про Годослава говорил… – так же холодно поинтересовалась Рогнельда. – Он будет драться на турнире?
– Да, сегодня он выступает в меле – это общая свалка, когда вместе дерутся стенка на стенку. А завтра будет участвовать в джаусте.
– Джауст – это?..
– Джауст – это схватка рыцарей один на один. Начинают на копьях, а дальше, чем Бог наградил, молотятся…
Дражко изо всех сил веселился и показывал свою буйную веселость, превозмогая боль. Он готов был руками размахивать, показывая, что такое меле, что такое джауст и как там дерутся. Все готов был сделать, лишь бы вывести лицо княгини из состояния полуживой маски, лишь бы жизненность ей придать.
– Он будет драться с Сигурдом?
– И с Сигурдом тоже. Если Сигурда до Годослава никто не победит.
– Сигурд захочет убить его. Зачем он туда поехал…
– Ха! Хотеть, княгинюшка, не вредно. Медведь большой и мед с рождения хочет, а пчелы малы, да больно кусаются… Пусть Сигурд хочет, ты не переживай! Это еще надо суметь. Твой муженек из тех воинов, которые не каждый день родятся. Я даже думаю, что равных ему там не найдется. Был у них такой знатный рыцарь – Хроутланд, сын сестры короля Карла. Этот мог бы еще драться на равных. А теперь никого нет…
– Историю про Хроутланда и Оливье я тоже знаю. Только я еще знаю, что Сигурда никто и никогда не побеждал. И Хроутланд, может, победить бы не смог…
– Ох уж эти женщины… – пряча боль под усами, засмеялся Дражко. – Как они стремятся видеть своих мужей похожими на женщин! Хроутланд – не знаю, а вот Годослав сможет. Я, был бы здоров, победил бы. Знаю! А Годослав-то подавно. Ты гордиться должна Годославом, Рогнельдушка. Гордиться… Он вернется из Хаммабурга со славой!
– Пусть будет так… Я жду его со славой или без нее, но жду. Хотя я пришла к тебе не за этим.
– А за чем?
– Во-первых, о здоровье справиться, а во-вторых, ко мне пришел Власко и попросил, чтобы я отдала ему коня, которого ты приказал поставить в княжескую конюшню. Без твоего разрешения коня ему не отдают.
– Прикажи, Рогнельдушка, отдать. И пусть ему дадут седло славянское. Негоже мальчику-славянину ездить в седле дана.
– Я прикажу.
– А куда Власко собрался? – поинтересовался воевода.
Рогнельда долго молчала, не решаясь сообщить князю весть, которую принес мальчик. Наконец надумала:
– Власко опять смотрел в воду…
– И что?
– Он хочет ехать к Ставру в Хаммабург. Даны двинулись…
– Если двинулись, то и хорошо. Мы их с добром встретим. Там Полкан со своим полком наготове да с красными подарками…
Рогнельда даже головой отрицательно не закачала, словно одеревенела у нее шея.
