Впрочем, Гриша утверждал, что заканчивает романы он по собственной инициативе. Потому что не находит в знакомых девицах «глубокой души» и «сердечной обстоятельности».
– Видишь ли, Формат Георгиевич, одно дело на танцы ходить, а другое – строить капитальное совместное существование. Это должна быть боевая подруга на все годы жизни.
Форик согласно кивал. Они с Гришей понимали друг друга.
Кроме Гриши было в доме много других жильцов. И каждый владел грядками с картошкой и прочими огородными культурами. Грядки были у каждого свои, а заботы общие. И одна из забот – нахальные воробьи, вороны и галки. Они вели себя на огороде, «как батальон СС в оккупированной деревне».
Нынешней весной две соседки – тетя Настя и бабка Агаша – сказали Форику.
– Ты же у нас голова, прямо инженер и профессор. Придумал бы какое-нибудь пугало, а то опять не будет житья от этих паразитов.
– Не боятся они пугал!
– Обыкновенных не боятся, а ты сообрази такое, чтобы у них душа в пятки. Ты же головастый…
Форик почесал «головастую голову» и задумался. И чем больше думал, тем больше этой идеей увлекался.
Он обтесал метровый деревянный брус. Проволокой примотал к нему несколько старых обручей от бочек. Получилась могучая, как у гориллы, грудная клетка. Из расплющенного ведра с пробитыми в нем дырами Форик смастерил «тазобедренную область» – как у скелета в учебнике анатомии для старших классов (у Форика имелся такой на всякий случай). К этой железяке он прикрепил тощие ноги из реек. Ноги болтались и сгибались. У них были костлявые ступни из палочек.
А к верхней части скелета Форик прикрепил такие же суставчатые руки. Их длинные деревянные пальцы зловеще постукивали друг о друга.
Форик рассуждал так: если скелетов боятся люди, то и птицы должны их бояться – они ведь еще глупее людей.
Вместо черепа Форик приспособил старый скворечник, несколько лет валявшийся за сараем. В скворечнике была лишь одна дырка. Форик пробил долотом еще две – получились черные глазницы разной величины и формы. Потом Форик белилами нарисовал зубастый рот с грустно опущенными уголками.
То, что череп угловатый, Форика не смущало. У него у самого голова была почти такая же. Возможно, Форик ощущал некую мистическую связь между собой и костлявым пугалом, которое назвал Семой. Сам не знал, почему Сема. Пришло в голову, вот и все.
Форик не церемонился с Семой, но все же относился к нему как почти к одушевленному существу. Именно поэтому он отверг совет Гриши надеть на череп-скворечник немецкую каску (лежала такая у Форика в кладовке). Форик сказал, что Семе будет обидно торчать у всех на глазах во вражеском головном уборе.
Выражение лица у Семы не было зловещим. Он смотрел пустыми глазницами на мир философски-иронично. Однако и общем и целом «шкелетина» была довольно страховидная.
Форик смонтировал эту конструкцию за сараем. И там же покрасил ее известкой, оставшейся от побелки кухни. (Только череп красить не стал, чтобы не замазать оскал.)
Затем Форик большущими гвоздями прибил шкелетину к шесту, а шест вкопал посреди огорода.
Но это была лишь половина работы. Теперь необходимо было оживить страхилатину.
Форик в то время уже от корки до корки прочитал «Занимательную физику» Перельмана и знал о чудесных свойствах рычагов. Рычаги он приспособил к тонким конечностям Семы. А к рычагам – веревки. Протянул их между грядами и вдоль забора к огородной калитке.
На дальнем краю огорода стояло дощатое строение -того же назначения, что «кинобудка» в школьном дворе. Жильцов было много, поэтому тропа через огород, как говорится, не зарастала. Железные петли калитки повизгивали с утра до ночи. К ее нижнему краю Форик тоже прикрепил рычаг, а к нему – концы веревок.
Если калитку открывали неторопливо, Сема на шесте сначала подымал руку, словно хотел отдать честь. Потом рука сгибалась в локте, а кисть жеманно повисала. Зато другая рука и ноги сильно дергались «враздрыг». И голова дергалась. Шест качался, и сторож Сема пускался в расхлябанный пьяный танец.
Когда же калитку распахивали резко, скелет словно взрывался – раскидывал руки-ноги, как лучи. Пляска его была бешеной и не стихала долго.
Первый ужас от знакомства со страшилищем испытали не птицы, а бабка Агаша, которая ни монтажа, ни установки Семы среди гряд не видела. В сумерки, толкнувши калитку, шагнула она в огород и…
С воплями и небывалой для своего ревматизма резвостью бабка Агаша ворвалась на кухню первого этажа и с причитаниями известила о явлении на огороде толпы мертвецов, каковое явление, конечно же, свидетельствует о наступающем конце света.
Муж тети Насти и Гриша отпоили бабку холодным чаем с примесью портвейна (к которому приложились и сами).
Потом было много смеха, но были и попрёки в адрес Форика – чуть не уморил пожилого человека.
Форик резонно возразил, что пожилой человек сам надоумил его соорудить пугало.
– Да не такое же страховидное, окаянная твоя душа!
– А если не страховидное, что это тогда за пугало! Кто его будет бояться?
