Марку плохо спалось эту ночь. Сны? Кошмары? В Катманду почему-то приезжает Дельфина. Без предупреждения. С тремя сыновьями. И начинается какой-то хоровод с участием Алена, Матье и всех прочих.
Проснулся он весь разбитый. Надо кончать. А все это не так-то просто.
Вернуться в Париж… Но есть и иное решение: в Париж не возвращаться. Зачем нужны связи, которые прочно держат вас на приколе? Привычки, чувства, все их можно заменить иными. Покончить с этой безумной гонкой… в никуда. Отныне у него будет цель. Перед ним откроется новая молодость с новыми своими требованиями. Если человека внезапно осенила вера, его, очевидно, ждут также и искушения. И кто осмелится сказать, что это, мол, шуточки?.. Его призвание — создать себе идеал, посвятить себя служению этому идеалу. Он напишет Дельфине, объяснит ей, что его зовет иная жизнь: она поймет, смирится.
Он уже шагнул было к письменному столу, но решил посидеть, подумать. Чтобы избежать недомолвок, в которых потом придется раскаиваться. Не может же он вот так с маху изменить весь строй своей жизни, особенно сейчас, когда его смяло, несет куда-то, или хотя бы наметить дальнейшие пути. Прежде чем пуститься на великую авантюру, надо написать письмо поубедительнее. И главное, чтобы не получилось, будто его толкают на этот шаг низменные, мелкие или вульгарные побуждения. Чтобы не оставалось никаких недомолвок. Надо растолковать родным существам, что в его жизнь вошло нечто новое — воображение и дух. Слишком долго он не знал элементарных форм действия. Он отвергает это общество компьютеров, где любому грозит опасность, отвергает это запрограммированное чьей-то неведомой волей существование. Отныне он принимает иррациональное, теперь оно будет его заслоном, его спасением. Молодые раньше его разглядели ловушку… По крайней мере те, которых считают отщепенцами.
Прожить почти полвека и не оставить ни уголка для воображения! Даже не догадываться, что рассуждающий разум просто великолепная мистификация. Ему стало стыдно. Он убьет этих лжебогов, коим верно служил доныне, а ведь они и привели его к теперешнему его состоянию посредственности, которую он сейчас не желает принимать.
Все скоро переменится, если он будет упорно следовать по новому пути. Упорно, страстно… Его путь… Остается только одно — окончательно этот путь определить.
Он позвонил Надин: «Не могу же я так с ней расстаться»… Но верил ли он сам в этот предлог?
Услышав его голос, она ничуть не удивилась. Чувствовалось, что ей это безразлично. Однако тут же предложила:
— Приезжайте обедать.
Приглашение было сделано почти машинально, светским тоном.
— Спасибо, давайте лучше пообедаем у меня в отеле.
— Боитесь встретиться с Эльсенер? — Она продолжала, и он догадался, что она улыбается. — Я одна… Если это, конечно, может вас успокоить.
— Мне нечего беспокоиться.
— Ладно, не сердитесь. Я не из упрямых. Буду к восьми.
Так снова встретились два чужака.
А потом за обедом Надин вдруг разговорилась.
Марк не был даже особенно уверен, что обращается она именно к нему. Она говорила потому, что не могла не говорить, как не могут не бродить лунатики. И смотрела на него, его не видя.
— Я еще не рассказала вам, Марк, ничего о том, как жила раньше…
Верно, не говорила, но какое это имеет значение?
— Я и без того мог заметить.
Профессиональная любезность.
— Не перебивайте меня. Впрочем, вы вообще ничего не замечаете. Так вот, я была замужем.
Казалось, каждое слово вызывало в ее памяти картину прошлого.
— Замужем… Но у меня не могло быть детей. Муж не придавал бы этому никакого значения, если бы я сама не считала свою неспособность рожать чуть ли не небесной карой. Я чувствовала, что проклята. И муж тоже потерял покой, потому что считал, что успех — это добродетель. Я и замуж-то выходила только для того, чтобы народить кучу детей. Во всяком случае, я начала в это верить, когда убедилась в своей неполноценности. Мой муж был красивый, очаровательный человек и к тому же легкий. А вдобавок и очень богатый. Все женщины по нем с ума сходили. Кроме его собственной жены. Я вообще не любила мужчин… но поняла это только много позже.
Помолчав, она спросила:
— Ну, что скажете?
— Я слушаю, вы же сами не велели вас перебивать.
— Только не подумайте, что меня влекло к женщинам.
— Я и не думаю.
В голосе его прозвучала нескрываемая насмешка.
— Я имею в виду — активно не влекло. Может, у меня и были какие-то не проявившиеся скрытые желания, но не в этом суть…
И впрямь не в этом. Марк воздержался и не высказал своего мнения вслух.
— До замужества у меня был любовник. Одно время мне даже казалось, что я его люблю. На самом-то деле все было иначе. У него была жена, к которой меня безумно влекло; очевидно, сходясь с ним, я как-то пыталась приблизиться к ней. Не смея открыться ей, я отдалась ему. С ее, кстати, согласия, потому что она видела меня насквозь, лучше, чем я сама себя видела, и веселилась от души, ожидая эпилога… которого не последовало. Все это так по-детски, так горестно.
— И верно, достаточно горестно.
