Откровенно говоря, будь Марк по-прежнему таким, каким он ей казался, каким она знала его наизусть, будь он ее спутником, останься он верным самому себе — раз он уже не верен другим, — Дельфина расхохоталась бы при мысли о том, что одна из этих чокнутых могла его соблазнить. Ну а сейчас… Налетел смерч, все смял, вряд ли даже уцелеет самая основа их счастья.
Дельфина совсем растерялась, а в голове все быстрее и быстрее кружился хоровод вопросов: «Которая из двух? С какой стороны мне ждать удара?»
Беседа за столом все чаще и чаще прерывалась провалами молчания.
Дельфина даже не расслышала, что к ней обратились с вопросом. Марк, повысив голос, проворчал:
— Что с тобой, Дельфина? Мадам Форстер с тобой говорит…
— Простите, пожалуйста.
— Вы, должно быть, устали… Такое длинное путешествие. Вы хоть поспали немного?
— Да… Я отдохнула.
— Ваш муж познакомил вас с достопримечательностями нашего города?
— Меня особенно потрясли мальчики.
— Мальчики?
Надин подняла брови, бросила на Дельфину вопросительный взгляд.
— Я имела в виду, что они меня очень заинтересовали.
— А кого же вы видели?
— Алена, Сержа, Матье и еще кое-кого.
— И они действительно вас заинтересовали?
В ее вопросе явно слышалась ирония.
— А почему это вас удивляет?
Тут в разговор вмешалась упорно молчавшая Эльсенер:
— Да не так уж удивляет. И все-таки, что вы в них нашли?
После минутного раздумья Дельфина уточнила:
— Мужество, их стремление достичь идеала. Да их взгляды тоже.
Обе женщины насмешливо расхохотались.
Без сомнения, в нормальной обстановке ни одна из них не должна была бы понравиться Марку. Но мы уже вышли из рамок нормального, тому доказательством сегодняшний ужин. Эльсенер… развалина и, однако, свежа — хорошо, допустим, даже слишком свежа. А Надин, очевидно, неплохая, но уж до того ломается. Возможно, что, в конце концов, мой дурачок Марк — все мужчины дурачки — попался на эту удочку. А Эльсенер мне, пожалуй, жаль — сколько ей приходится тратить усилий в борьбе со временем…
Выбор был сделан. Теперь уж Дельфину не собьешь с толку. Враг налицо. Теперь лишь против одной Надин и будут направлены все стрелы. Но та, ни о чем не подозревая, спокойно заметила:
— Вы действительно считаете, что эти мальчики мужественно себя ведут? Болтаются без толку целый день, валяются на циновках, бездельничают.
— Безделье, это еще не…
— Могли бы работать.
— Ах так… Благодетельное влияние работы…
— То есть?
— Да это просто оправдание, что ли, миф, ценность, весьма спорная и позволяющая не думать. А для некоторых она даже нечто вроде наркотика, который ничуть не лучше всех прочих наркотических средств.
— Но в конце концов без работы общество не сможет развиваться…
— Развиваться… а что это значит? Единственно подлинный прогресс — это прогресс внутренний. Покуда будут происходить войны, имеем ли мы право говорить о прогрессе? И пока хоть один человек будет осужден на голодную смерть…
— Так оно и будет, раз эти не желают работать.
— Нет, причина иная: они живут в беспощадном мире. Где нет уважения к отдельной личности. К чему летать на Луну, не лучше ли сначала навести хоть какой-то порядок на Земле? Мир движется людским тщеславием. И злом.
— У нас в Америке…
— Но живете-то вы здесь, а не в Америке, вы сами выбрали эту страну. Так в чем же дело?
Марк вмешался, желая положить конец спору:
— Скажи, дорогая, а не пора ли нам домой? Уже поздно, и ты еще не привыкла…
— Да, да, конечно, ты прав.
Все четверо поднялись.
Эльсенер попрощалась с гостями, а Надин пошла проводить их до машины. Тут они обменялись весьма вялыми словами благодарности.
Через несколько минут Марк и Дельфина уже катили в город.
Каждый ждал, чтобы другой нарушил это почти физически ощущаемое молчание, плотное, несокрушимое. А потом они сдались, думая о своем, и мысли их, не совпадая, шли своей дорогой. Через час они добрались до отеля. Стена, разделявшая их, стала теперь окончательно неодолимой. Дельфина охотно вызвала бы Марка на самую бурную сцену — просто чтобы хоть что-нибудь произошло. Но она так устала от тщетных своих усилий, что отказалась от этой мысли, даже не попытавшись ее осуществить. Вдруг ей подумалось, зачем она здесь. Сегодня вечером ее путешествие, сродни авантюре, показалось ей нелепым, смехотворным. Но разве можно говорить в данном случае об авантюре?
Вернуться домой, занять свое место при детях, разве не такова ее участь? Если она будет противиться, ничего от этого она не выиграет. Странная все-таки была затея — ехать сюда. А почему, например, она час назад так горячо взяла под защиту этих мальчиков? Говорила она искренне, но в каждом слове прорывалась ее неприязнь к тем двум американкам; пришлось также признать, что ее слова, которые час назад прозвучали бы странно, теперь, четко выраженные, стали неоспоримой очевидностью.
Войдя в номер, Марк запечатлел на лбу Дельфины рассеянный поцелуй. Без сомнения, чтобы показать, жизнь, мол, продолжается, никакого разрыва нет, но это-то и было самое худшее. Они даже не ссорились.
Вошли, не поостерегшись, в каждодневную враждебность. Вот этого она принять не могла. И никогда не примет.
