На остатки завтрака налетели мухи. Дельфина поднялась и открыла дверь в коридор. Никого. Она поставила поднос у порога номера.
— Кончила хозяйничать?
— Если бы я не вынесла сейчас поднос, за ним бы зашли, и это внесло бы еще больше беспокойства, чем мое хозяйничанье.
Марк не ответил. Он хмурился.
Дельфина ласково спросила:
— Хорошо спал?
— Нет… плохо.
— А я чудесно. — Она потянулась, как бы желая доказать, как ей на самом деле хорошо. — Здешний климат мне очень подходит.
— Тем лучше. — Помолчав, он насмешливо добавил: — Вчера вечером ты просто блистала.
— Возможно, но тебе, по-моему, это все равно.
— И ты действительно веришь во всю эту чепуху?
— Какую чепуху?
— Ну, о которой ты вчера говорила…
— Не понимаю, почему ты-то издеваешься? Эти мальчики твои друзья. Если мне было приятно их общество, уж никак не тебе строить удивленную мину и тем более сетовать на это.
— Ясно… с этой точки зрения. — Он озадаченно взглянул на Дельфину, — Но ты так серьезно о них говорила, с такой страстью.
— Я всегда одинаковая. Разве ты забыл? Отдаюсь вся целиком… любому занятию. А уж о людях нечего и говорить…
— Но скажи, Дельфина, если бы твои сыновья?..
— Они «наши» сыновья, у тебя прямо мания какая-то называть их моими. — Подумав, она добавила: — Впрочем, это не случайно. Ты даже слова такие подбираешь, чтобы сразу чувствовалось, что ты отбрасываешь от себя… ну хотя бы ответственность.
— Ладно. Допустим, наши сыновья. Нечего из-за таких пустяков устраивать истории…
— Зря добавил «наши», в твоих устах прозвучало как уступка.
— Согласен. Покончим с этим. А если бы наши сыновья или даже один из них поселился здесь и жил бы наподобие твоих новых друзей, что бы ты тогда сказала?
После мгновенного колебания Дельфина прибегла к недозволенному в спорах приему:
— Знаешь, такие бессмысленные вопросы обычно задают убежденному борцу с расизмом, надеясь поставить его в тупик: «А что, если ваша дочка выйдет замуж за негра?» Можно иметь объективную точку зрения, хотя она иной раз противоречит личным чувствам.
— Для того чтобы жить в согласии с самим собой, надо уметь сочетать принципы как таковые с принципами, применяемыми на практике.
— Неужели ты действительно веришь, что многие люди живут в согласии с самими собой?
— Большинство не задается такими вопросами. У них нет таких притязаний. Но разве это довод? Ну скажи-ка, а что, если Даниэль очутился бы здесь?
— Это уж чересчур нелепо… особенно в отношении Даниэля.
— Ну ладно, пусть будет Давид или Дени, как тебе угодно.
— Отвечу тебе совершенно искренне: об этом и речи быть не может.
— Итак, то, что, по твоим же словам, является благом, более того, блаженством для других, не годится для них, потому что у них иной путь. Разные там экзамены, высшие учебные заведения, положение в обществе и так далее и тому подобное.
— Меня занимает не благо и не зло. Просто то, о чем ты говоришь, не может произойти. И все тут.
— Стало быть, другие — пусть, только не наши, так я тебя понял?
— А как ты, Марк, какого ты придерживаешься на этот счет мнения?
— Я ведь не восторгался, как ты, этими мальчиками.
— На словах да, но, по-моему, об Алене ты говорил как о своем друге.
— Ну… в моем возрасте иметь друга хиппи не опасно. Я умею смотреть на вещи с известной дистанции.
— Значит, ты тоже не хотел бы встретить здесь одного из наших сыновей?
— И речи быть не может.
— Тогда нам не о чем спорить.
— Да не я разглагольствую о них с таким ПЫЛОМ.
Голос Дельфины на сей раз прозвучал серьезно:
— Ты, Марк, засел в Непале, и я до сих пор не знаю, что тебя здесь удерживает. А это тревожно.
— Я… что я здесь делаю… — Он глухо пробормотал: — Ну так вот! Это мои последние годы…
— Последние?
— Да, последние, которые мне осталось прожить, прежде чем стать стариком. — Эти слова он произнес с отвращением и повторил: — Короче, прежде чем я окончательно не постарею.
— Значит, ты рассчитываешь провести свои последние годы именно здесь?
— Я этого не сказал.
И вправду он этого не сказал, потому что сам еще ничего толком не решил. Ничто его не удерживает, думалось ему. Ни здесь, ни в любом другом месте. Вдруг ему захотелось быть свободным, как юнцу. Но свобода эта оборачивалась обманом, потому что не дано человеку тащить за собой через всю жизнь собственную молодость. Кто же удерживает его в Катманду? Конечно, не Ален, которого он скорее жалеет, — весьма удобное оправдание. И тем более не Надин, которая болтает, болтает без конца… А Эльсенер, так ее он боялся, как чумы. Просто он не мог отсюда уехать. Потому что не желал вновь становиться неким персонажем. Не так уж для него важно оставаться в Катманду, но возвратиться в Париж — трагедия. Париж представлялся ему кольчугой, которая сжимается все туже, тут наступает конец всему.
— Марк, объясни мне…
— Нечего мне объяснять. Дельфина. — Потом мягче добавил: — Видишь ли, никогда ничего нельзя объяснить.
А про себя он думал: «Ну как объяснишь, в чем обаяние Эльсенер? Ведь я разгадал тайну ее чар: она любит любовь. Но не в этом дело. А в чем тайна Алена?..»
Но Дельфина не отставала.
