Прошли годы. После войны стали думать, как бы монастырь восстановить. А заодно и камень тот на прежнее место вернуть, чтобы снова был виден людям след ангела. Стали ходить, выспрашивать, а никто уже и не помнит, который это был валун, времени-то уже много прошло. Старушки-богомолки туда тайком все годы ходили, ставили свечки на берегу озера. Но который точно камень, никто приметить не мог. Пытались ворочать все валуны, технику пригнали, но вовремя спохватились. Грунт там топкий. Если на том месте порядок нарушить — три камня вывернешь, а четвертый совсем под землю уйдет. Так эту затею и оставили — пока. Но знают люди, что раньше или позже, а будет им дан знак, опознают они тот камень, вернут его на почетное место, чтоб след ангела был на самом верху, как прежде, к небу повернут…
— И что ж — до сих пор не было знака? — Санька и сам удивился, насколько увлекла его эта история.
— А кто ж его знает… — пожала плечами мама. — Может, уже кому-то и был — сколько времени с тех пор прошло, больше полувека. Может, нашли давно тот камень. А может, и не найдут никогда. Наверно, все это только сказка, не больше…
Она потянулась, взглянула на часы и предложила:
— А давай-ка с тобой ужинать да спать. Поздно уже…
В ту ночь Саньке опять снилась Лила. Она сидела на огромном валуне и болтала в воде босыми ножками. И хотя вокруг было множество точно таких же камней, Сашка точно знал, что это — тот самый.
За оставшиеся дни они с мамой переделали кучу дел. Вычистили до блеска квартиру, даже окна на зиму вымыли, сходили на рынок и накупили резинистых на ощупь капустных кочанов, твердой, покрытой слоем черной грязи моркови, румяных осенних яблок и сочных груш и даже не пожалели денег на лукошко крепеньких белых и подосиновиков, купленных у разговорчивого старичка. А потом весь день без устали терли морковь, резали кочаны, квасили капусту, наполнив бачок из нержавейки, который с прошлой зимы хранился на антресолях. Из яблок и груш наварили компотов и варенья, а грибочки засолили и закатали в банки. Будет с чем Новый год встретить!
В понедельник, вконец одурев от сидения дома без телевизора и компа, Санек отправился в школу. Утром мать придирчиво осмотрела его физиономию. Опухшая губа почти пришла в норму — можно было подумать, что там просто лихорадка. Синяк на скуле тоже был мало заметен. Картину портил только громадный темный подтек вокруг левого глаза, он почти не потерял своего цвета.
Тему Санек предупредил эсэмэской, и тот поджидал его на их обычном месте.
— Ну как? — спросил друга Саня, повернув к нему левую сторону лица.
— Ничего, сойдет, — уклончиво ответил приятель.
— Что в школе без меня было?
— Да ничего не было! Что там может быть? Стоит, как стояла.
В классе Санек сразу бросил взгляд на обычное место Мишки Гравитца — тот сидел как ни в чем не бывало. Взгляды их встретились. Гравитейшен мотнул головой, не опуская ее, а, наоборот, закидывая вверх резким движением. Мол, я тебя вижу. Санек автоматически повторил тот же жест: и я тебя вижу и все помню.
Просто двое почетных членов бойцовского клуба, ни дать ни взять.
В школе уже знали, что на той неделе Гравитц побил Сазонова. Ребята из других классов подходили на перемене, бросали оценивающий взгляд на Санькин «камуфляж». Некоторые, из числа свидетелей схватки, подошли, пожали руку, спросили, как дела.
— Нормалек! — бодро отвечал Саня.
Хотя его не было на занятиях не так уж долго, однако ему показалось, что без него многое в классе поменялось, чуть ли не все одноклассники стали какими-то чуточку другими. Или, лучше сказать, теперь он увидел их с иной, отдаленной дистанции. Так же отстраненно смотрел на них Санек чуть больше месяца назад, первого сентября, после летних каникул. И тогда и теперь невольно казалось, что одноклассники его все-таки при взгляде на них со стороны дети. А сам он, в отличие от них, уже зрелый человек, потрудившийся на настоящей работе, получивший свои первые деньги, поживший настоящей взрослой жизнью, уже имевший сексуальный опыт. И теперь весь клубок взаимоотношений, связывавших мальчиков и девочек одиннадцатого «Б», казался ему смешным и нелепым. И такой же смешной и нелепой казалась их боязнь учителей, уроков, ответов, двоек и замечаний.
Словом, он вдруг понял, что ничего больше его в этой дурацкой школе не держит. Вернее, почти ничего. Только одно. Существует одна-единственная причина, по которой он пришел сюда сегодня и будет еще приходить много дней подряд. Эта причина сидит за партой прямо перед ним и носит цветочное имя Лилия.
Честно признаться, в школу он шел не без внутреннего трепета. Да что там говорить — просто-таки со страхом шел. Но боялся не Гравитца, не насмешек ребят над ним, проигравшим драку, не разборок с учителями. Боялся, что Лилино отношение к нему, и так совершенно непонятное и непредсказуемое, еще больше ухудшится.
Однако боялся, как выяснилось, напрасно.
