— Ну, и что теперь? — спросил у меня над головой Павел. — И сколько я теперь должен долбить эту избу?
Я изо всех сил оттолкнула его, бросилась зачем-то бежать к черному пятну, и только тут ощутила, как стремительно расползается на мне комбинезон. Таял, как мыльная пена. Я замерла в отчаянном усилии удержать исчезающую одежду, но она сползла с меня клочьями и впиталась в земли. Позади выразительно хмыкнули. Я медленно обернулась. Павел стоял, широко расставив ноги, и беззастенчиво меня разглядывал.
Внутри у меня колыхнулась ярость. Ну, что же. Стриптиз так стриптиз. Я положила руку на бедро, вскинула подбородок, и в свою очередь принялась пожирать глазами победителя.
— А ты неплохо смотришься на этом фоне, — сказал он.
— А ты неплохо одурачил нас, Пташка, — сказала я.
Он улыбнулся польщено.
— Чуть не прокололся на подземном ходе, — решил он немного пококетничать. Я слишком уверенно вел вас к нему. В первый раз в подземелье я проник по этой норе.
Взгляд его постепенно тяжелел, а дыхание учащалось. Я переменила позу, изобразив по памяти Наполеоновский вариант.
Пташка оглянулся на избушку, потом на меня. Чувство долга боролось в нем с другим чувством.
— Отдай мне накопитель, — попросил он внезапно осевшим голосом. — Долго разносить эту хибару!
— Так ты впереди нас шел? — продолжала я гнуть свое.
— Твой олух меня чистенько на место вывел. Ему в плащ подарочек вмонтировали еще до начала событий. Кстати, он ведь раньше накопителем в этом секторе был. Ты не знала?
Мне не совсем нравилось расстояние между нами, и я сделала пару шагов назад.
— Дина, вызови мальчишку.
— Ты сдашь его валакам?
— Что? Нет. Я не на местных работаю и даже не на тех, кто меня сюда запустил. Мне нужна чистая энергия. Знаешь, сколько за нее отвалят снаружи?! Ты в накладе не останешься.
— А что будет с ребенком?
— С каким?
Для него Арни не существовал, также, как и Джинн, впрочем. Существовал способ добычи денег. Как скучно.
Я спокойненько развернулась и пошла прочь. Туда, где в кустах что-то шуршало. Хорошо, если бы это был медведь. Когда в лесу медведи, это как-то украшает лес!
Пташка догнал меня слишком быстро и молча повалил на землю. Я даже не сопротивлялась. У него славный нож висел на боку, почти что кинжал. Люблю кинжалы.
Он перехватил мою руку на рукоятке и изо всех сил хлестнул по лицу:
— Стерва!
Из глаз сами собой побежали слезы, рот наполнился солоноватой кровью, но горло его было так близко! Он не сразу оторвал мои пальцы. Его лицо побагровело, а глаза выкатились на лоб. Он ударил меня еще раз, и в ушах противно зазвенело. Я почти уплыла, но какой-то визгливый голосок во мне заверещал: «Он убил твоего глюка!», и я вернулась.
Вернулась, вовремя, он заломил мне руки за спину, но зубы-то оставались свободными! Он дико вскрикнул, когда я впилась ему в шею, и ребром ладони рубанул меня пониже уха.
Я думала, он убил меня, но через пару секунд поняла, что мертвецы не швыряются людьми. А он у меня отлетел метра на два. Я вскочила на ноги и поняла, что никто меня не бил. Боль утихла мгновенно, и в голове прояснилось. И комбинезон целехонек, и на ногах даже какие-то сандалии появились.
А главное: из кустов-то медведь прется! Только не медведь. Морда-то у него рысья, а хвост и вовсе лисий. Тварь безобразная. Смрадом дышит, ступает тяжело, земля прогибается. Павел его увидеть-то успел, да за оружием только потянулся. Хрустнули кости, чавкнуло что-то, а вот тут-то я и отключилась. Глаза еще смотрят, а звуки все тише, а потом и в глазах потемнело.
Грянулась я на землю, а тела не чувствую. Тишина вокруг адская и туман такой серенький плавает. Только недолго он плавал. Подняли меня и посадили. Арни посадил, я все набок завалиться пытаюсь, а он ничего, держит. Личико белое, глаза громадные, и по подбородку кровяные струйки сбегают. Молча мы так сражались, пока я, наконец, руки не ощутила, тогда я сразу за ветку ухватилась и больше не падала.
— Пойдем в дом, мама, — сказал Арни. — Пойдем.
Как поднялась, не помню, знаю, боялась по сторонам смотреть, только под ноги. Арни вел, поддерживал. Хоть и старалась на него не наваливаться, и все же он прогибался, бедный.
Кое-как дошли до дома: вот и он, родимый, пригорюнился, окнами на нас сверкает, дверью поскрипывает. А цветы-то в палисаднике как разрослись! Когда только успели? Георгины громадные, красные да бардовые, хризантемы качаются, астры пестрят всеми оттенками.
Вошли мы с Арни, я сразу на стул упала, Арни мне воду подавать бросился, а я ее взять боюсь: руки-то у него в крови по локоть! Я смотрела на него с ужасом, сквозь бледное лицо ребенка отчетливо проступала рысья морда.
— Ты что так смотришь, ма? Я вымазался, да?
Его голос дрогнул, и я очнулась. Передо мной стоял испуганный ребенок и не более.
— Сейчас же умойся!
Я сама подвела его к крану и заставила снять рубашку. Он хныкал и жаловался на холодную воду, но я все терла и терла его.
— Ты почему сразу не сказала? — вдруг спросил он, вырываясь из-под колючего полотенца.
— Что, малыш?
— Что ты — моя мама!
