Судоплатов сразу уперся взглядом в эту телеграмму, адресованную Сталину и Дзержинскому: «Считаю величайшей опасностью возможное движение Колчака на Вятку для прорыв к Питеру. Ленин».
– Вот-вот, – помахивая томиком, произнес заместитель наркома. – Еще один из ваших фокусов. А они мне уже надоели, – опять повторился он.
В дверях появился секретарь с подносом, на котором под салфеткой угадывался кофейник и чашки. Раздражение Судоплатова грозило превратиться в срыв. Его разозлило то, что секретарь даже не поинтересовался, нужна ли вторая чашка для арестованного. Он уже привык к тому, что Судоплатов обычно угощает этого заключенного чаем.
– Поставьте и позовите охранника, – поморщившись, бросил он секретарю.
Тот удалился, а через мгновение вошел и замер у дверей надзиратель-охранник. Суровцев встал, но не двинулся к входной двери.
– Сейчас вас отведут в камеру. Я даю вам сутки на размышление. Суток, думаю, вам хватит, чтоб вспомнить все детали изъятия и сокрытия золота Колчака. Это даже много при вашей-то памяти. Чтобы попрощаться с жизнью, суток для вас будет довольно, если вы не пожелаете ничего вспоминать. И еще раз: подробный отчет о вашей встрече с немецким полковником. Вы что-то хотите мне сказать?
– Как закончил свои дни Анатолий Пепеляев?
– И это все? Плохо закончил. Ваш друг и приятель расстрелян в Новосибирске в январе 1938 года. Увести, – сказал он охраннику.
Он смотрел в спину Суровцеву. В дверях тот оглянулся, на секунду замер, затем медленно шагнул в проем тяжелых дубовых дверей кабинета. Майор госбезопасности небрежно бросил на стол том Ленина, который так и продержал в руках до окончания этого допроса.
Он мог бы много еще рассказать о Пепеляеве. И то, что последний раз он был арестован в одно время с Мирком-Суровцевым, и то, что в вину ему вменялось, как и Суровцеву, «создание военно-монархической организации». Мог бы, но не стал бы никогда говорить то, что поводом для ареста многих людей в том году была секретная инструкция ЦК ВКП(б), в которой указывались конкретные шаги по окончательному «изъятию остатков враждебных классов» и указывался процент «изъятия»: три-четыре процента от общего числа населения страны. «А ведь была. Была какая-то организация у Мирка-Суровцева! Невозможно в одиночку управляться с таким количеством золота. Но что это за организация, если за двадцать лет репрессий не обнаружилось ее следов? – думал Судоплатов. – Или же они были – эти сведения, но, получаемые из разных источников и в разные временные отрезки, так и не дали общей картины?» Очевидным было и то, что чекистов тоже репрессировали. И каждый новый сотрудник, занимавшийся этим золотом, начинал с нуля. И как следствие – занимался безрезультатно.
Он пил обжигающий кофе и продолжал размышлять теперь о немецком высокопоставленном генерале, с которым, как выяснилось, свел знакомство Суровцев в 1915 году в Берлине. «Надо полагать, и Степанов, нынешний американский генерал Ник Стивенсон, не забыл своего агента. Он скорее всего все эти годы укреплял и развивал свои отношения с ним. Не хватает Эйтингона!» – в очередной раз подумал он. На днях он завел речь о своем товарище с Берией. Нарком крайне удивил его. Берия просто спросил: «Он сильно тебе нужен?» А когда Судоплатов ответил, что крайне нужен, то без всяких вопросов о том, за что и когда осужден Эйтингон, вдруг сказал: «Ты его получишь». И тут же, не выходя из кабинета, приказал разыскать в тюрьмах и лагерях Наума Эйтингона. «Пусть Эйтингон занимается дальше Суровцевым», – решил замнаркома. Раздражало Судоплатова не само общение с бывшим белогвардейцем. Ему была неприятна похожесть его ситуации с той, что сложилась в 1936 году, когда Гай и Ягода стали работать с Пепеляевым. Пример трагической для всех троих развязки постоянно присутствовал в подсознании, когда он сегодня разговаривал с арестованным. Он понимал, что так просто теперь расстрелять Суровцева не получится. Опасность сложившегося порядка вещей была очевидна. Найдется какой-нибудь «бдительный сотрудник» и самому Сталину расскажет, что его протеже, Павел Анатольевич Судоплатов, ведет с колчаковским генералом какие-то беседы о боях под Вяткой в начале 1919 года. Если будет возможность, нужно подстраховаться. Он расскажет все Берии. Но хорошо бы самому доложить об этом Сталину. Пусть тот решает дальнейшую судьбу этого «обломка империи».
Войдя в камеру, Суровцев устало опустился на нары. Вид у него был, вероятно, подавленный. Его глухонемой охранник это заметил и хотел было спросить, что произошло, но генерал знаком призвал к молчанию. Затем указательным пальцем очертил круг на запястье левой руки, там, где обычно носят часы. Потом двумя руками, поднесенными к склоненной набок голове, указал на время сна. Никодим, а именно так звали глухонемого конвоира, понял, что разговор состоится позже – в ночное время.