– Что это? – спросила она, кивнув на оружие.
– «Маузер», – как ни в чем не бывало ответил Железнов.
– Изволь объясниться.
– Я нашел работу, – улыбаясь, сообщил моряк.
Он хотел поцеловать Асю, но та, вытянув вперед руку, отстранилась.
– С сегодняшнего дня я работаю в губернском ревтрибунале, – сообщил он.
– Павел, ты с ума сошел!
– Напротив.
– Хорошо. Рассказывай.
– Да разговор давно уже был. Я по политическим взглядам, как ты знаешь, анархист.
– Дурачок ты, а не анархист.
– Я не хочу с тобой ссориться. Если будешь перебивать, то я не буду с тобой разговаривать.
Ася вдруг поняла, что переоценила степень своего влияния на Железнова. На милого львенка он сейчас не был похож. Не походил он и на льва. Скорее напоминал голодного волка. Милая ее сердцу улыбка в секунду превратилась в хищный оскал.
– Контра зашевелилась. В городе зреет офицерский заговор, – продолжал Павел. – У меня сегодня был серьезный разговор сначала в совете, а потом в трибунале. Разговор был об объединении всех революционных сил и партий. Большевики понимают, что одни в случае опасности не справятся с контрреволюцией. Сама знаешь, сколько в Томске одних только офицеров! И регистрироваться, сволочи, не желают. Но и так понятно, что их здесь тысячи три, не меньше.
Ася знала. Она лучше Железнова знала, что зреет офицерский заговор. Кто-кто, а она-то знала, что тот же Пепеляев не сидит сложа руки. Но зачем Павел влезает в политику? Короткое счастье, осветившее ее жизнь, последний месяц заслоняли грозовые тучи революции. И уж совсем выбила ее из колеи та простая мысль, что где-то далеко, на юге России, Сергей Мирк-Суровцев воюет в составе Добровольческой армии против большевиков, на службу к которым сегодня поступил Павел.
– Я больше ничего не хочу от тебя слышать. Или ты бросаешь эту, с позволения сказать, работу, или же мы расстаемся.
– Вот как! – искренне удивился Железнов. – Да, да, я так понял, что ты вспомнила своего полковника?
– Ничего-то ты не понял, – вяло возразила Ася, лишь подтвердив этим предположение Железнова.
– Мне наплевать и на твое социальное происхождение, и на твое прошлое, – сказал он, сбросив с плеча кобуру на длинном ремешке. Также на пол упали тяжелый матросский бушлат и бескозырка.
Железнов без какого-нибудь усилия подхватил ее на руки и хищно впился в ее губы. Напрасно пальцы Аси терзали матросскую тельняшку на спине Железнова. Он был неумолим. И Ася с каждой секундой чувствовала, что непреодолимое желание близости заполняет ее, не оставляя ей никакого другого пути, кроме как навстречу его силе. И уже другое, всеобъемлющее желание отдаться мужчине заставило ее позабыть обо всем.
Оргазм был быстрым и единственным, как всегда было у нее с ним. И с Сергеем он был сильным, но почему-то перед таким же по силе оргазмом следовала череда оргазмов меньших. Она так и не поняла, что ей нравится больше. Она просто теперь забыла, как это было с Сергеем. Она не видела его целый год. Слезы заливали ее лицо.
– Ну что ты? Что? – искренне тревожась, спрашивал Железнов.
– Ничего, – отвечала она.
– Да нет! Еще как чего! Явится сюда твой бывший женишок, я ему его офицерские потроха враз выпущу!
Даже если бы и попыталась, Ася не смогла бы объяснить ему все то, что творилось в ее душе. Она вдруг поняла, что вовсе не она, а он имеет над ней почти безграничную власть, и осознала весь трагизм создавшегося положения. Двое мужчин, которых она любила, по отношению друг к другу были врагами. И она каким-то женским чутьем поняла, что враги они смертельные и вряд ли примиримые. К ревности и соперничеству между ними неминуемо прибавится нечто совсем невообразимое и страшное – революция. А в затылок революции уже дышала Гражданская война, которая вот-вот отодвинет революцию в сторону и заставит всех жить по своим, самым бесчеловечным и кровавым законам.
Томская губернская ЧК и ревтрибунал в тот период времени существовали скорее номинально. Как уже говорилось, были аресты и обыски. Самым громким был арест некоторых делегатов Чрезвычайного сибирского областного съезда, провозгласившего автономию Сибири. Но их, подержав в тюрьме незначительное время, всех отпустили по домам. Были и экспроприации ценностей у буржуазии, но пока не было массовых расстрелов. И происходило это отнюдь не из гуманных побуждений. Томские большевики отдавали себе отчет, что советская власть в Сибири неустойчива, осознавали, что начни они арестовывать офицеров, и в городе поднимется мятеж. Да и куда их всех сажать и чем в тюрьме кормить? А расстреливать всех подозрительных пока никак нельзя. На заседаниях комиссии и трибунала кипели споры, но даже ярые сторонники репрессий отступали перед здравым смыслом большинства. Революционный трибунал и его председатель Исай Наханович выносили смертные приговоры, но до публикаций целых списков расстрелянных в местной прессе еще не доходило.
