Ольга, кремень такой, снова не подчинилась. В самом деле, куда же она делась? Шор, опустившись на корточки, заглянула под кровать, выпрямившись, одернула занавески, потом сказала:
— А, — и, открыв окно, глянула куда-то вверх, спросила:
— И не стыдно? Взрослый же человек.
Ольга, придерживая подол платья, смущенно спускалась по лестнице, осторожно влезла в окно, спрыгнула с подоконника. Маргарита, смерив ее взглядом, сжалилась:
— Марш домой оба! Скажите спасибо, что сил нет, а то бы прописала вам, как это… ижицу.
— Что-что? — насторожилась Ольга.
— Выпорю! — свирепо пообещала главврач. — Кыш отсюда!
…По дороге домой Оля, уже сменив гнев на милость, пожаловалась на свои страхи:
— Ох, я страху натерпелась! Только ты за окно, такой тарарам поднялся — аж жуть. Все топают, вопят, Маргарита рычит как зверь. Я трясусь — вот-вот вломятся и убьют…
— Это что, все из-за меня? — не поверил Колька.
— Раз в палату никто не ломился, значит, не из-за тебя, — рассудила Оля. — Наверно, какого-то тяжелобольного привезли на операцию. Видал, какая Маргарита изжеванная, и руки трясутся.
Ольга еще что-то излагала, а Колька привычно размышлял о том, какой замечательный парень эта Гладкова. Правда, по каким-то неясным причинам к этому примешивались странные сомнения: «Вот удивительная она девчонка. Я просто прошу обмануть взрослых, серьезных людей, надежных и уважаемых — и она, ни слова не говоря, берет и делает. А вот Большаков говорит: «Оленька, пожалуйста, сделай то-то и то-то» — ни в жизнь не подчинится. А ведь просит то, что на самом деле надо».
Так, может, потому и дорога́ она, что по первому его слову способна вообще забить на все — и на правила, и на законы, и просто встать на его сторону, влезть в его окоп?
Кто важнее — та, что вся из себя правильная, или та, что в любом случае за тебя будет? По-человечески рассудить — та, что всегда за тебя. А если ты сам неправильную сторону выбрал?
«Ну тогда не на что опереться, и всем нам путь в никуда. Надо какую-то точку принять за отправную. Ну, например, что Колька всегда прав. На том простом основании, что мужик? А что, вполне. От этого и плясать будем».
Когда они приостановились, из темноты вдруг соткался Палыч, причем в самой неожиданной комплектации: в галифе, сапогах и растянутой майке, глаза вытаращены, волосы торчат — ну вылитый «слесарь-пропойца», и даже водочкой попахивает.
С непривычной для него злостью он обрушился на падчерицу:
— Ты, уховертка с косой! Сейчас же домой! Мать места не находит, по потолкам носится!
Ольга, которая вроде бы уже успокоилась, тут же вспыхнула:
— Что вы себе позволяете! Бросьте крепостное право, я взрослый человек и в состоянии…
Но неузнаваемый Палыч взревел еще больше:
— Что?! — И более того, дернул с пояса солдатский ремень.
Потаенный ужас перед этим куском кожи сработал или что иное, но Ольга возопила:
— Вы… вы что себе позволяете?! Кривой козы барабанщик!..
— Ты мать кривой козой обозвала, мерзавка?! — оборвал ее неузнаваемый Палыч.
Колька не мог не восхититься: «Ну умница, ну молодец!»
Но Ольга продолжала орать, теперь уже на Кольку:
— Как не стыдно! Меня оскорбляют, а ты! Ты! — Развернулась и пошла вперед ускоренным темпом.
Колька перевел дух: слава богу, ушла, а то они бы такого друг другу наговорили — как бы не пришлось жениться раньше времени на Ольге, выгнанной из дому. Он попробовал погасить огонь маслом и обратился к Палычу:
— Сергей Палыч, во всем моя вина, простите засранца.
— Да смолкни уже! — рыкнул Акимов, но видно было, что он уже поостыл.
Пожарский протянул пачку, лейтенант хоть и буркнул: «Свои есть», но все-таки в свою очередь сделал дружеский жест поднес прикурить.
Пошли, дымя на ходу. Ольга плыла впереди белым лебедем, а они вдвоем шли на отдалении, не выпуская ее из виду. Было время успокоиться и переговорить спокойно, по-мужски.
— Случилось что, Сергей Палыч?
— Ты почему не в больнице?
— А вам что, Николаич не сказал… — начал было Колька и тотчас поправился:
— Ну не сказал, так не сказал. Прикрыли дело на меня.
— Кто б сомневался, — зло бросил лейтенант.
— Никак недовольны?
— Да не про тебя речь, дурак ты, — огрызнулся Палыч, но тут же добавил: — Ладно, извини, сорвался. Сил моих нет. Марков сегодня завалился.
До Кольки не сразу дошло:
— Как — приходил?! Он что, жив?!
— Да не младший, старший Марков, отец. Заявился в ДПР, устроил скандал до небес.
— Где ж он раньше-то был?
— Вот и заведующий его спросил, а тот в крик и в драку полез.
— Даже так, — осторожно произнес Колька, — на кого?
— Да на заведующего! — Сторожиха вызвала нас, а там уже пусто. Выставили его. Спрашиваю: куда пошел? А их медичка, Лебедева, отвечает: так он, наверное, на чугунку пошел, но вы, мол, не волнуйтесь, мы так хорошо поговорили…
— Какую чугунку?
— Железную дорогу. Ох! — Палыч потер лоб. — Я и понесся.
— А чего испугались-то? — не подумав, спросил Колька.