Отчалили от платформы. Колька, осмотревшись в вагоне и удостоверившись, что знакомых нет, а незнакомым на него плевать, вернулся обратно в тамбур. Сорокин уже его поджидал и первым делом спросил, как все это называется, а потом, не слушая Колькиных мямлей, приказал:
— Так, нишкни и слушай меня.
— Слушаю.
— Я от прокурора. Все уладилось, ты под подпиской, но это ненадолго.
— Д-да? — мигом осипнув, квакнул Колька.
— Не помирай раньше времени, не в том смысле, — успокоил капитан, — а в том, что, скорее всего, спустят все на тормозах.
— То есть как это? А что с деньгами, что с сумкой-то?
— А что с твоими пальцами на ножницах — тебя не интересует, — отметил Сорокин.
— Ну это… конечно. Вы ведь того…
— Именно, я того. И Семен твой Ильич того. Такие характеристики на тебя представлены, не у каждого члена ЦК такие есть. Считай, что снова тебе повезло.
— Спасибо.
— Да на здоровье. А между прочим, куда ты путь держишь? Или я что-то позабыл, или ты проходишь лечение от страшных хворей? Сбежал, что ли?
— Сбежал, — вздохнул Колька. — Только я ненадолго. У родителей юбилей свадьбы, вот, подарок отдам, чайку хлебну — и обратно.
Сорокин, хотя и скривился, но признал, что дело святое:
— Только все-таки сегодня же обратно, а то увидят, что в палате пусто, — гвалт начнется.
— Там не пусто, — успокоил его Колька, — Ольга там, случись что — притворится мной спящим, никто и не разберет.
— Ловко! Я, признаться, за Маргаритины нервы беспокоюсь, она женщина обязательная, пообещала мне держать тебя десять дней, а прошло всего шесть.
— Всего-то шесть, — задумчиво повторил парень, — а столько всего стряслось…
— А сколько не стряслось, — заметил Николай Николаевич, — это еще спасибо скажи, что Волин освободился от важных дел и друга твоего Яковлева на цепь посадил.
Итак, страшное было уже позади.
Перед Колькой вдруг в красках открылась вся панорама колоссальной Беды, которая его миновала, мимо которой он пролетел, хлопая ушами. А тем временем этот ворчливый Сорокин, назойливая Сергеевна, сварливая Маргарита, ужасно занятой, опытнейший и умнейший Виктор Волин проделали уйму работы, чтобы его выручить.
Тут сразу вспомнилось то, что страсть как хотелось забыть: свой первый суд, холодный зал, облупленные стены, решетки на окнах, конвой. И тягостное, до смерти тоскливое ощущение того, что ничегошеньки исправить нельзя. Вот уже и ужаснулся, и раскаялся, и никогда бы в жизни больше так не поступил — а поздно. Тогда тоже помогли, выручили добрые люди. И сейчас, если бы не они, на которых он так злился, — не обойтись условным сроком. Какой там! Это же не сопливые кражонки, это, по сути, неосторожное убийство, и не факт, что одно, а то и все два! И полетел бы Колька белым лебедем…
По-бабски защипало в носу, и ужасно захотелось выразить огромную благодарность, но она была такой громадной, что не то, что в слова, во всю землю не помещалась…
Поэтому Колька просто схватил руку Сорокина и крепко ее сжал. Николаич, конечно, все без слов понял.
— Ладно, обратно поеду, — буркнул он, отворачиваясь, — бате с мамой поклон. И не шали.
Колька поклялся, что все исполнит. Тут как раз поезд остановился, Сорокин вышел и отправился на переход. А он, вынув папиросу, закурил. Надо было успокоиться, руки ходуном ходили…
…Мама удивилась, но еще больше обрадовалась. Только очень переживала, что в доме «хоть шаром покати», что означало: щи с говядиной, вареное мясо, полную кастрюлю картошки, пироги с капустой, компот и много-много всего другого, что мамами почитается за «ничто». И подсвечник, само собой, был торжественно водружен посреди стола.
Кстати, о столе. И о стульях. И о… фикусе! Уловив Колькин удивленный взгляд, отец подмигнул:
— Ладно тебе.
— Еще канарейку надо.
— Женишься — я на тебя посмотрю, как будешь смеяться, когда супруга потребует уюта.
— Вот еще!
— И еще, и даже больше, — пообещал отец, — настанут и для тебя фикусы-гераньки, подушки-думочки, и салфетки, и плюшевые альбомы.
Колька вещи не любил и всячески старался, чтобы семейство все с собой забрало, хотя мама настаивала на том, чтобы «все ребенку оставить». А в эту квартиру поместилось все, и даже место осталось. Да сюда пол-Москвы еще влезет. Не квартира, а настоящий дворец. С высоченными потолками, в гостиной большое окно, закругленное сверху, и даже с балконом. На нем мама немедленно развела целый цветник.
В гостиной стоял теперь огромный стол, круглый, он же, если разложить, овальный. У отца с мамой и у Наташки было по комнате, и все равно собирались вокруг этого стола, тяжелого и бурого, на толстых лапах, похожего на медведя. И над ним висела настоящая буржуинская люстра под кремовым абажуром.
Колька, хотя и не голодал все это время, смел все предложенное так, что пришлось томно развалиться на диване, расстегнув пуговку. Мама, попытавшись уломать его на «добавочку», наконец сжалилась и принялась убирать со стола.
— Хорошо хоть домашней пищи поел, а то прямо какой-то землистый. Гулять больше надо, — пожурила она.