Сорокин сначала не понял, потом понял и подавил улыбку. Ну иной раз непросто принять, что эта глыба в генеральском мундире когда-то носила рубашечку и играла с «мишуткой». К тому же грех смеяться, это не просто «мишутка», а Сереженькин, для мамы это целая вселенная и куда важнее, чем все шкатулки, вместе взятые. Николай Николаевич спросил, сможет ли она его описать, Мария Ильинична попросила подождать и приволокла откуда-то фото кабинетного формата. На нем сидела она сама, конечно, куда моложе, стоял собственной персоной Даниил Тимофеевич, а Сергей Даниилович, лет трех от роду, в рубашечке, как раз восседал у мамы на коленках, одной рукой обнимая за шею ее, другой — того самого мишутку.
«Батюшки мои! — подумал капитан, ощущая некоторую оттепель в сердце. — Сразу видно, будущий герой. А между прочим, медведь хоть куда, даже мордой похож на настоящего, и куда красивее, чем те артельные, которые завозят иногда в культтовары.
Мишутку жалко, и Марию Ильиничну жалко. Но еще больше капитану было жаль себя и своих архаровцев, потому что пропажа игрушки ни на что другое не указывает, как на то, что это, бесспорно, «дефективных» рук дело.
Сорокин, простившись с хозяевами, отправился на выход, но не ушел, а встал чуть поодаль, за купой мокрого ивняка. Нет, Сашку он не подозревал, просто его голубятня — это самая высокая точка в округе, и Приходько, паренек весьма наблюдательный, только делает вид, что его, кроме драгоценных птичек, ничего не волнует.
«А вот и посмотрим», — решил Николай Николаевич, настроившись на ожидание. Оно не особо затянулось: Санька, аккуратно уничтожив все предложенное доброй Марией Ильиничной и наверняка приняв от нее «на корм птичкам», выбрался из калитки. Накрапывал уже довольно прохладный дождик, поэтому Санька, засунув руки в карманы и подняв ворот курточки, перешитой из старой шинельки, с головой ушел в нее и в свои какие-то мысли. Да еще так глубоко, что, когда Николай Николаевич его окликнул, он весь встрепенулся и завертел головой, как мокрый воробей.
— Это я, — то ли успокоил, то ли пригрозил капитан.
— Я ничего, — снова открестился Санька.
— А я знаю. Ты мне лучше про другое скажи: не видел ли ты со своей колокольни кого-нибудь чужого, кто заходил к старикам?
Понятливый Приходько тотчас уточнил:
— Чужой — это кто? Незнакомый?
— Чужой — это чужой. Незнакомый. Ты письмоносицу знаешь?
— Конечно.
— Молочницу?
— Само собой.
— Ну вот они не интересуют. Кто-то, кроме них, приходил еще?
Санька, не раздумывая, доложил:
— Тетка в шляпке.
— Незнакомая?
— Ну-у-у-у… я ее видел, но как зовут — не знаю.
— Кто она, тоже не знаешь?
— Нет.
— Ну тогда хотя бы как выглядит — кроме шляпки.
Санька почесал в затылке и признался:
— Да трудно так-то… ну нарядная такая. Одета как с картинки, пальто у нее такое красивое, с мохнатым воротником, а шляпка пельменем и с сеткой на физио…
— Вуалью.
— Ну да. И ходит как павлин.
Сорокин недобрым словом помянул стариков: «А Луганский, темнила, утверждал, что никого чужого в доме не принимал…», и спросил:
— Часто она тут бывала?
— Ну раза три я ее точно видел. Вот Тимофеич уедет на станцию — она тут как тут к бабе Маше.
— Вот оно что, — протянул Николай Николаевич, вторя своим мыслям и мысленно же прося прощения у Луганского за подозрения. И пошутил:
— Видать, какая-нибудь приятельница, которую муж не терпит.
— Не-а, это эта… как ее… Медичка из приемника для «дефективных».
Вот так-так.
— Спасибо, Санька, помог.
— Да ладно, — буркнул парнишка, — а что случилось-то у стариков?
— В общем-то, ничего, — успокоил Сорокин, — то есть ничего страшного.
— Это хорошо. Но я все равно присматривать буду, — пообещал Санька, — жалко их, добрые люди.
— Ты верно рассудил. За такими еще внимательнее присматривать надо.
Попрощались и разошлись.
…По окончании летучки, которую Сорокин устроил по возвращении, с тем чтобы сообщить странное и потому пренеприятное известие, имела место диковинная пантомима.
Остапчук сопел и постукивал толстыми пальцами по столешнице, Сергеевна упрямо смотрела в угол, Акимов тоже набычился, и Николай Николаевич призвал всех к порядку:
— Может, хватит скрипеть мозгами в одиночку? Думать — дело полезное, но я вас сюда собрал не только для этого. Покумекать надо сообща. Вам слово, Иван Саныч.
— Да что сказать-то… Мишутка — оно, конечно, свидетельство, — промямлил Остапчук, — только вот сам по себе характер… Я вот к тещеньке ездил на другой конец и кое-что от знакомого участкового слышал.
— И что именно?
— То, что только у него на районе было два таких эпизода.
— Тоже шкатулки-мишки пропадали? — уточнила Сергеевна.
— Не совсем. Несколько другие фактики: похищено ценное, но пропажу обнаружили не сразу, как следствие — хозяева не уверены, пропало ли, может, просто продали на толкучке и забыли. Так что если какие следы и были, то за давностью «пальцев» не отыщешь.
— А что за люди жаловались? — спросила Введенская.
— Ну люди, как все мы.
— Я имею в виду, было у них что брать, они зажиточные?
— А то как же…
— Хорошо, — кивнул Сорокин. — Теперь товарищ Введенская.
— Я потом, — ответила Катерина, — в порядке старшинства.