Правда, зудило в мозгу воспоминание о Колькиных словах про чьи-то повернутые зубы. Преодолев понятное нежелание, Пельмень еще раз внимательно осмотрел находку. Ну, бесспорно, что челюсть верхняя и вроде бы после печи, поскольку цвет потемневший. Размер невелик. Не детский, конечно, но поменьше, чем, скажем, у Андрюхи, в чем он убедился, прикинув на пальцах. Затем глянул на часы: время как раз к тому, чтобы завалилась к ним в комнату Тоська со своими образовательными инструментами. Так что вполне можно сгонять до Кольки. Кто его знает, зачем он тогда спрашивал, может, надо зачем-то…
Лейтенант Введенская давно привыкла к тому, что ее никто всерьез не воспринимает. Этому все способствовало — и пол, и несерьезная внешность, — и умница Катерина научилась не просто с этим жить, но и пользоваться в своих целях. Ведь это иногда так полезно — отупеть в глазах других и спокойно заниматься своим делом. А что? Это славный путь у многих. Глядишь, дорастешь до заведующего рассадником малолетних преступников. (По долгу службы Катерина неоднократно общалась с Эйхе и очень быстро сообразила, насколько точно соображает этот якобы тугодум.)
Бесспорно, казус с Лебедевыми обидел. Не так-то просто было получить все эти сведения, сейчас в Ленинграде, мягко говоря, было не до любопытствующих коллег из столицы. Она воспринималась именно как любопытствующая, поскольку запрашивала сведения не в рамках осязаемого дела — с датой начала и номером, а «для сведения». Капитан просто отмахнулся и отправил обратно в конуру. «Ну что ж, посмотрим, кто в итоге дурак», — решила Катерина и сосредоточилась, как неоднократно предписывало руководство, на текущих задачах.
А «задача» сейчас сидела по другую сторону стола и шмыгала сопливым носом. Ухо у «задачи» было огромным и красным. «Задача» упрямо настаивала на том, что мяч, которым было раскокано стекло на первом этаже по улице Тенистой, дом три, направлен не его кривой ногой.
— Это не я, — нудил мальчишка.
— А кто же тогда, если не ты, Лева? — нудила в свою очередь тетенька милиционер. — На мячике-то твоя фамилия: «Мишин».
— Это не мой мяч.
— Чей же?
— Не знаю, — буркнул Лева и тут же нашелся: — Это Мишкин. Хулиган из пятого дома.
Катерина хотела продолжить скучный диалог, но тут уловила суть и восхитилась «полету мысли». Правда, пришлось огорчить творческую личность, сделав вид, что не поняла его тонкого маневра:
— Левушка, тогда бы Миша написал: «Миша Кочергин», а не «Мишин». Зачем ему писать на своем мяче твою фамилию?
Вот, оказывается, строить из себя дурочку полезно не только со взрослыми. Хитроумный Лева заглотил наживку и снисходительно произнес:
— Это родительный падеж. Отвечает на вопрос «чей?». Мишин.
— Ух ты, ловко! — «восхитилась» Катерина. — А ты вот Мишу назвал хулиганом, а ведь он твой друг…
— И вовсе не друг!
— Тогда откуда у тебя чужой мячик? Мячик твоего не друга? Украл?
Глядя, как вытягивается только что важно надутая физиономия, она совершенно не по-взрослому мысленно позлорадствовала: «Вот тебе, негодник, будешь еще задаваться» — и, вынув дежурный бланк, сказала:
— Будем писать протокол.
— Какой? — переспросил Лева.
Катерина с серьезным видом макнула перо в чернильницу:
— Как какой? О краже мяча у гражданина Миши Кочергина. Надо бы позвать его, чтобы опознал свой мячик…
Лева весь съежился: Мишка Кочергин — крупный, плотный парнишка, нрава по-медвежьи непредсказуемого, может навалять с горкой.
Катерина между тем еще больше усугубила. Отложив перо и подняв палец, она таинственно произнесла:
— А вот и он, тс-с-с-с! Слышишь, доска скрипит? Это такой сигнал: на нее всегда наступают, когда хотят войти, значит, уже близко. Он наверняка узнал, что мячик у тебя, и вот уже идет с заявлением о пропаже…
Лева запрыгал на стуле, попискивая:
— Дверь закройте, закройте дверь!
— Я закрою, — пообещала Введенская, прислушиваясь. А ведь и в самом деле кто-то пришел, надо поторопиться, а то мимо прошагает — и вся «операция» насмарку. — Говори быстро: ты разбил окно?
— Да-да.
— Пойдешь извинишься, скажешь отцу, чтобы вставил стекло?
Мальчишка замялся и промямлил:
— Отлупит…
— Я ему скажу, чтобы не смел, не по закону, — пообещала Катерина. — Ну?
— Да!
— Тогда сиди тихо, вот тебе бумажка, перо, пиши, что больше не будешь, — скороговоркой скомандовала она, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
В коридоре стоял какой-то человек и читал стенгазету.
— Вы к кому, гражданин? — строго спросила Введенская.
Гражданин дочитал заметку, повернулся и оказался Виктором Михайловичем Волиным. Чуть дернул гладко выбритым подбородком, указывая на стенгазету:
— Здравствуй, Катерина Сергеевна. Как служится — не спрашиваю, вижу, что хорошо. А вот это все-таки утилизируй, — указал пальцем на щит Волин и добавил: — Мне понравилось, а вот коллеги, может, и оценят, а может, и нет. Придется тебе к Грише Богомазу на хозяйственное идти, если возьмут, конечно.
— Ценю вашу заботу, — заверила Катерина. — Вы к Сорокину?
— К нему. Ты не волнуйся, я дорогу знаю, — кивнул Волин и пошел по коридору.