Пельмень, раскочегарив любимый паяльник, поучал Саньку Приходько, которому поручил подготовить места соединения. Санька, надо полагать, уже не раз и напильником проходился, и ветошью тер, и обезжирил поверхности до состояния полной стерильности, но Андрюха неизменно находил, к чему придраться. Санька психовал, но лишь скрежетал зубами, ни слова не говоря. Перед юными мастерами на широком подоконнике лежал какой-то квадрат из кровельного железа и кусок проволочной сетки.
Поздоровавшись, Колька поинтересовался:
— Над чем потеете?
— Да вот, нужно сетку-заграждение на трубу соседней дачки смастерить, а то у Саньки есть такие глупые сопляки, которые в эту трубу ухают, — пояснил Пельмень.
— Третьего уже вынимаем, — подтвердил Санька. — Тетка Марья мне уже предлагает свои ключи сделать, чтобы их не ждать.
— Кто ухает? — не понял Колька.
— Да голуби же, молодые.
— Куда ухают?
— Говорю же, в трубу, — повторил Санька.
— Это я понял, в чью трубу, откуда?
— Луганских трубу, — пояснил Приходько, — у них к нам ближайший дом с трубой, вот туда.
— И что, они разрешили на свою трубу намордник напяливать?
— А почему бы и нет? Они люди хорошие.
Наконец Пельмень сжалился над Санькой, принял его работу и стал показывать, как паять сетку к квадрату — кожуху.
Пока шел процесс, Колька не решался начать, чтобы не говорить под руку. А когда решили перекурить, попросил внимания.
…Сложно сказать, чего он ожидал, вываливая все свои подозрения и чрезмерно тонкие логические выводы. Он и сам слышал, как бы со стороны, что несет такую пургу, за которой не проглядывает ни капли смысла.
Нет никаких доказательств того, что кто-то из ДПР вынудил Маркова пырнуть кассиршу, заграбастать сумку, скинуть ее в условленном месте и кинуться с моста самому.
Нет ни малейших оснований полагать, что Божко на самом деле никакой не Божко, а подлый убийца девчонки-эвакуатора с кривыми зубами.
Нет ни грамма здравого смысла в подозрении, что рыжий Зубов, по подстрекательству того же Божко, лишил жизни свою мачеху.
И главное. То самое, что озвучил хмурый как туча Пельмень:
— Очень все это интересно. Только неясно, при чем тут мы. А еще неясно, почему, как только прибиваемся к нормальному делу с нормальными людьми, тотчас начинается: они то да се, воры и убийцы.
Ему вторил необычно хмурый Анчутка:
— И мне неясно, с чего вдруг Юрка стал злодеем. И заведующий — он же фронтовик, честный человек, ни гнутой копейки не зажал. Кость эта, которую Андрюха нашел, — ну и что? Когда печь в «Родине» вычищали, не то еще нарыли.
Пельмень продолжил:
— А кто там из толстосумов кого-то подсвечником огрел?
— Лампой, — машинально поправил Колька.
— Один хрен. Это вообще до нас никакого касательства не имеет. Почем нам знать, что там у них стряслось, кто что сказал и сделал…
— Ты вот «погеройствовал», полугода не прошло, — напомнил Анчутка, — во что все это вылилось? Хорошо отсиделся у Маргариты, а если бы не успели тебя спрятать? Полетел бы белым лебедем нерченскую баланду хлебать.
— Не факт, что нам дадут отсидеться, — напомнил Пельмень, поскольку по документам мы — совершеннолетние. И потом, если все на самом деле не так, то и нам гарантированного прибытка не будет, а деньги постоянные нужны…
— И мне, — подтвердил Яшка. — А то что за дела: играть нельзя, воровать нельзя, калымить нельзя, чем жить-то, товарищи? На столовских щах с «просто таком»?
Колька и хотел бы что-то сказать, но ничего на ум не шло. К тому же пусть внутри все рвалось от обиды, мозгами понимал, что ребята правы — и по-своему, и вообще. Так ничего и не сказав, он вышел.
Что-то такое случилось с яркими красками этого погожего дня и с лицами встречных работяг — свиные и козьи рыла были кругом, и земля уходила из-под ног. Это случилось в первый раз — и, надо полагать, в последний. Больше им вроде нечего делать вместе, говорить не о чем. Поставили на место и сами встали на свое. Мозгами Колька понимал, что они просто сказали вслух то, что он сам о себе думал: пора повзрослеть, не лезть в чужие дела, в которых, признаться, ничего не понимаешь. Но одно дело, когда ты сам себе проповедуешь и сам себе нравишься, и совсем другое, когда тебя мордой, как кутенка, поводят по собственной же луже. Знаешь, что неправ — куда лезешь?
Да правильно все, правильно. Надо вернуться в училище, заниматься своими делами, все оставить другим, которые умные, которые понимают. Ну, пусть не всегда самые умные, не все понимающие, но это их работа. А его работа — пытаться других воспитать так, чтобы они на марковский путь не встали или не вернулись…
Марков. Вспомнился его пустой, потухший взгляд, который в одно мгновение как бы вспыхнул и проснулся. Как если бы всю жизнь жил в темноте, а перед смертью, когда поздно уже, понял, что на самом деле правда, а что нет.
Тут еще, как по заказу, снова ботинок зажевал носок. Колька присел на пень, расшнуровал, снял, поправил — все тщательно, старательно, точно пытаясь простыми, обычными движениями успокоить себя, убедить, что все хорошо.