— Пошли! — беззвучно скомандовал лейтенант и первым стал подниматься по трапу — удобному парадному трапу, который не убирали, похоже, уже несколько месяцев. А зачем? Почти все офицеры броненосца, как и две трети команды, на берегу, предаются пороку в виде кальяна, гашиша и восточных танцовщиц. Кому повезёт — добудут из-под полы владельца заведения бутыль вонючего друзика или греческой водки узо. Спиртное в Измите сейчас в огромном дефиците, за дрянной виноградный самогон приходится переплачивать втрое, а то и вчетверо…
Матросы, возглавляемые боцманом (все, как и сам Венечка, одетые в турецкую форму), рассыпались по палубе, беря под охрану ружейные пирамиды, веера абордажных палашей, развешанных на фальшбортах и стенках надстроек, орудия и ведущие в нижние палубы трапы. Вахтенные матросы лениво наблюдают за действиями гостей, и только мичман (и не спится же сопляку!) начинает подавать признаки беспокойства.
— Что это значит, господин офицер?
Голос у вахтенного начальника высокий, насквозь пропитанный знаменитым британским высокомерием. Сам он — высокий, с вытянутой лошадиной физиономией, украшенной россыпями веснушек. Надо же, и южное солнце их не берёт… Да, для такого что турецкий офицер, что какой-нибудь сиамский — все аборигены и совершеннейшие дикари.
— Я лейтенант флота Российской империи, — отчеканил Остелецкий, с удовольствием наблюдая, как вытягивается веснушчатая физиономия британца. — С этой минуты ваш корабль переходит под моё командование. Должен предупредить, что моим людям дан приказ стрелять при первых же признаках сопротивления. Кроме того, с баркаса, стоящего возле вашего борта, под броненосец подведены две мощные мины — и можете не сомневаться, что приставленные к ним люди без колебаний выполнят свой долг.
Англичанин открывал и закрывал рот, словно рыба, извлечённая из родной стихии. Венечка сделал многозначительную паузу, давая собеседнику возможность оценить сообщение, и продолжил:
— Так что в ваших интересах, господин офицер, удерживать нижних чинов от опрометчивых действий.
Снизу послышались ещё два толчка, донеслась гортанная турецкая речь. На палубу по трапу хлынули редифы — оборванные, воняющие потом, табаком и прогорклым оливковым маслом.
— Изволите видеть, наши новые союзники помогают взять судно под контроль, — объяснил лейтенант. — Давайте не будем терять времени, и проводите-ка меня к командующему эскадрой адмиралу Хорнби. Ведь он, кажется, на борту?
Англичанин наконец справился с замешательством.
— Прошу вас подождать несколько минут, господин офицер. Мне надо доложить адмиралу…
— Не трудитесь, — обаятельно улыбнулся Венечка. — Вот мы сейчас вместе и доложим.
И, бесцеремонно отстранив собеседника, решительно зашагал на шканцы. Продравшие глаза вахтенные наконец-то сообразили, что происходит нечто странное, и провожали Остелецкого оцепеневшими взглядами. Другие испуганно косились на усатых редифов, многозначительно поигрывающих длинными винтовками с примкнутыми штыками. А те, кому довелось в своё время встретиться с российскими моряками или побывать в русских портах, угрюмо смотрели на матросов с карабинами и револьверами, чьи лица и характерные речевые обороты мало напоминали подданных повелителя правоверных.
— Вахтенный офицер сказал, что вы подвели под «Эджинкот» мину, — угрюмо буркнул Хорнби. — Это правда?
— Даже две, — с готовностью подтвердил Венечка Остелецкий. Он чувствовал себя слегка неуверенно — не каждый день вот так запросто беседуешь с адмиралом на кормовом балконе его флагмана. Который ты к тому же только что захватил и угрожаешь поднять на воздух.
— В каждой мине полтора пуда французского пироксилина. Запалы гальванические. Катер отошёл на несколько саженей от борта, и, когда минный кондуктор замкнёт цепь, взрывом его не заденет.
— А как же вы? — адмирал испытующе глянул на наглого юнца. — Не боитесь потонуть вместе с нами?
Лейтенант усмехнулся. Ему отчаянно хотелось выдать в ответ что-нибудь многозначительное, пафосное, чтобы можно было потом вставлять в исторические романы. Но — сдержался.
— Боюсь, разумеется, я ведь тоже живой человек. Но сейчас речь не обо мне, а о вас и ваших подчинённых. Думайте скорее, ваше превосходительство.
Хорнби, набычась, смотрел на близкий, не дальше полутора кабельтовых, берег. Небо над минаретами Измита, над крышами портовых мастерских и зубчатыми стенами береговых батарей медленно серело.
