Она застала обоих инспекторов уголовного розыска в кабинете Репина. Сам Репин, плотный, с большим лбом и далеко ушедшей, как во время отлива, волной волос, писал рапорт. Получалось плохо, и он хмуро вчитывался в написанное. Буславичус пил чай. Их ужасные шляпы висели на вешалке рядом с зонтами.
Увидев Геновайте, майор Репин поднялся.
— Надо подытожить, что у нас есть, — сказала Шивене, проходя к столу.
Буславичус допивал чай. Геновайте невольно прислушивалась к его мелким старательно-бесшумным глоткам.
— Что насчет Оливетского? — она расположилась за столом на месте Репина.
— Я только что с улицы Ариму, — Буславичус, сделав последний глоток, поставил стакан на сейф.
— Есть новости?
— Есть. Но сначала, по-моему, Репин хочет сообщить о показаниях Самолетова.
— Того, что работает с Паламарчуком?
Репин взял со стола исписанный лист бумаги:
— Да. Тоже огранщик. Четырнадцатого марта Самолетов вместе с Паламарчуком и другими после работы был на профсоюзном собрании цехов-смежников. После собрания кто-то предложил «посидеть». Так и сделали. Примерно с шестнадцати до семнадцати тридцати выпивали в ближайшей столовой на Дзержинского: Самолетов, Паламарчук, Захаров, Горак...
Для Шивене это не было новостью. На допросе Паламарчук, уже трезвый, подробнейшим образом рассказал обо всем, что было с ним четырнадцатого после работы, и назвал всех, кто мог его видеть во второй половине дня.
— Свидетель не путает... — Репин отложил бумагу. — Паламарчук выпивает редко. «Мужчина он трезвый», — сказал Самолетов.
— Где они были после семнадцати тридцати?
— Зашли к одному рабочему из их цеха, тот живет на Дзержинского...
Буславичус вздохнул:
— Если бы Паламарчук в тот вечер был трезв, мы, возможно, проверяли бы на одну версию меньше... — он тоже поднялся. — Мы с Репиным только что говорили об этом. Теперь я расскажу об Оливетском-старшем. Загадочная фигура на нашем горизонте!
Шивене поправила прическу.
— Я слушаю.
— Приходит домой, когда заблагорассудится. Иногда ночью, иногда совсем не придет. Никто не знает, где бывает и чем занимается.
— Он работает?
— Техником на заводе строительно-отделочных машин. Часто приезжает на такси, что-то привозит. Жена, как считают, махнула на него рукой. Жильцы дома Оливетского боятся.
— Боятся?!
— Точнее сказать, опасаются... Обходят. Я тоже удивился, тем не менее это факт. Жестокость проскальзывает, как Оливетский ни пытается ее скрыть. Вчера помог соседке сумку донести, справился о здоровье. А сегодня повернулся спиной, оттер от лифта... Еще пример. Под окнами несколько дней выла собака. Кто-то предложил вызвать эвакуаторов. «Не надо», — сказал. Думали, жалеет животное. Наутро собака была убита.
— У него ружье?
— И ружье, и охотничье разрешение. Убил и снял шкуру.
— На шапку.
— Именно. И в этой шапке появился во дворе... — Буславичус, чувствовалось, составил себе представление о подозреваемом. — В доме полный достаток. Фарфор, ковры. Жена имеет отношение к дефициту. Никто к ним не ходит, кроме соседа — шофера междугородных перевозок.
— С ним вы и встретились... — предположила Шивене. Она отодвинула недописанный рапорт Репина, оперлась локтями о стол.
— Точно. Паулаускас Донатас, уроженец Тракая, двадцать восемь лет.
— Оливетский работал четырнадцатого?
— Нет. Я проверял. На работе его не было. Утром ушел из дома и появился только вечером.
— Где он был?
— Неизвестно. Вернувшись, вел себя странно. Паулаускас видел его в тот день.
— Он заходил к Оливетскому?
— Да. Жены не было. Ребенок уже спал. Оливетский что-то убирал на полке в ванной. Паулаускас покурил в кухне.
— Сосед ничего не заметил? — спросила Шивене. — Кровь, следы борьбы, царапины?
Буславичус качнул головой.
— Паулаускас видел его в основном сбоку и со спины.
— Одежду он описал?
— Оливетский обычно ходит в куртке. Темного цвета. Есть серый костюм. Серый плащ в клетку. Черные полуботинки.
— Похоже на того, которого описывала девочка.
— Наташа Адомавичуте? Я тоже подумал. Еще существенная деталь. — Главное Буславичус приберег на конец. — Оливетский что-то перекладывал в ванной. Сосед курил по другую сторону двери. Говорили о хоккее. Оливетский в основном поддакивал. Внезапно до Донатаса дошло, что Оливетский его не слушает, чем-то занят. «Что там у тебя?» — он шагнул вперед. Оливетский не ожидал. Оказывается, считал деньги. Он же копит на машину. Когда Паулаускас приблизился, он сунул их вниз, в бак для белья. Но неудачно. Одна купюра отделилась. Оливетский прихлопнул ее крышкой: половина в баке, половина снаружи.
— Действительно, интересно, — согласилась Шивене. — Что за купюра?
— Пятидесятирублевка. На всякий случай я вызвал Паулаускаса.
— Оливетский что-нибудь натворил? — спросил Паулаускас.
Шофер оказался здоровяком с рыжеватой короткой бородкой, тяжелыми руками. В дверях он привычно нагнул голову, боясь задеть о притолоку. «Огромный добродушный викинг...» — подумала Геновайте.