— Разный уровень запросов, видимо. Одному достаточно иметь «Школьную библиотеку», другому...
— Бросьте, — жестко прервал следователь. — Какой вы отчаянный книголюб, я знаю. Во время обыска я изучил вашу библиотеку. Она, конечно, прекрасна и дорога. Но безнадежно мертва. В ваших книжных шкафах такой убийственный порядок...
— Что же в этом плохого?
— То, что ни одна книга, кроме тех, в которых вы прятали деньги, никогда не покидала своего места на полке, не была раскрыта ни разу. Это не библиотека, Бельский, — это капитал, запасы про черный день. Ну, и престиж. И так практически во всем. Вы не ценитель прекрасного, каким хотите казаться, вы — примитивный алчный человек, стяжатель. Нажиться любым путем, всеми средствами — вот смысл и цель вашего существования в последние годы. Сколько бы ни украл — все мало, у кого бы ни украл — не стыдно, схватили за руку — есть страх, досада, но нет и, видимо, не будет раскаяния.
Бельский молчал.
— Ответьте мне еще на один вопрос: о каком-таком пятом периоде вы как-то обмолвились на допросе?
Бельский горько усмехнулся.
— Это сугубо личное. Но, не желая окончательно портить с вами отношения, я скажу. К тому же, возможно, это пойдет кому-то на пользу. Придется только вернуться на много лет в прошлое. Не беспокойтесь, вы не услышите длинной повести о моем трудном детстве — я расскажу ее суду, может быть, он примет во внимание эти печальные обстоятельства и сочтет их достаточно вескими для смягчения приговора. — Бельский попросил сигарету и откинулся на спинку стула — это была его любимая поза. — С той поры, как я занял ответственный пост управляющего базой — да будет проклят этот день, — я различаю в своей жизни четыре периода. Первый, самый длительный, — когда я с искренним негодованием оскорблялся на предложение взятки и без сожаления, более того, с глубоким удовлетворением отвергал ее. Второй, немного короче, — когда я делал это с трудом и уже сожалел о том, что приходится выставлять за дверь человека, предлагающего мне деньги за услугу. Третий — я начал брать, когда мне предлагали, и стремительно пришел к четвертому — сам стал требовать...
— А теперь наступил пятый период? Период расплаты и раскаяния?
— Насчет раскаяния — не знаю. Что касается расплаты, это верно. Знаете, я сейчас все чаще вспоминаю свой первый шаг, как говорится, по наклонной плоскости. И все больше убеждаюсь: он был случайным.
— Прекрасно. Мне нравится ваш оптимизм. Это защитная реакция, да?
— Не иронизируйте. Все действительно началось случайно.
— Зато кончилось закономерно, — не удержался следователь.
— С вашей точки зрения. Будь я осторожнее, а вы — поглупее, сидеть бы мне сейчас не здесь, а в любимом ресторане, в обществе прекрасных и доступных женщин.
— А вы не могли быть осторожным. Аппетит-то рос, жадность развивалась. И каждый раз, небось, думали: все, это последний кусок, больше нельзя, пора остановиться, опасно. Ан нет, как же можно! Само в руки плывет.
— Тут вы правы. Есть у меня один знакомый. Большие дела делал. Но меру знал. Нахватал, обеспечил себя и внуков и сказал, как образумившийся пьяница: все, завязал. И завязал. Сейчас он на пенсии, живет спокойно и припеваючи.
— Вы имеете в виду гражданина Семушкина?
Бельский промолчал, но удивления скрыть не смог.
— Ну, не так уж спокойно и припеваючи он сейчас живет. Он тоже под следствием.
— Докопались?
Следователь кивнул:
— И вполне закономерно. Так что не вините случай, вините во всем себя.
— Ну, в моей жизни все-таки сыграла злую шутку именно случайность. Род моей служебной деятельности потребовал, чтобы я вошел в соответствующий общественный круг, клан, если хотите, куда входят совсем другие люди, живущие совершенно иначе.
— Типа Семушкина?
— Примерно. Если бы вы знали, как они поразили и восхитили меня! С каким изяществом они швыряли деньги, как легко обменивались своими подругами, как талантливо делали дела, как мужественно переносили неудачи и небрежно пожинали плоды нелегких побед! Я преклонялся перед ними и мечтал скорее из гадкого утенка превратиться в белого лебедя.
— Господи! — удивился следователь. — Какой у вас мусор в голове. Вы всё ухитрились поменять местами.
— Это было давно, — успокоил его Бельский. — С тех пор я очень изменился. Так вот, когда мне предложили мягкий, как первый снег, кожаный пиджак и мне не хватило на него ста рублей, я занял их, потому что этот пиджак, пусть всего на один шаг, но все-таки приближал меня к кругу избранных. Потом я занял еще. На дубленку. И еще на что-то.
— Трогательная история, — усмехнулся Агафонов. — И старая как мир. Сначала долги, а потом растрата...