...Исследование производили методом тонкостной хроматографии в двух модификациях: горизонтальная хроматография в чашках Петри и вертикальная хроматография. Предварительно все смывы подвергали экстрагированию — 50 часов в холодильнике... Для контрольных исследований была приготовлена вытяжка из заведомого пятна крови в разных разведениях... По капле вытяжек последовательно наслаивали на листы хроматографической бумаги «Сулифол» и помещали для соответствующей разгонки в заранее подготовленные камеры... Разгонка в чашках Петри протекала 15 минут, в вертикальной камере — 50 минут. Пластинки прогревали и затем последовательно проявляли 0,1% спиртовым раствором подкисленного основного бензина и 3% перекисью водорода. Положительные реакции — синие зоны окрашивания вблизи линии финиша — получены лишь с заведомой кровью. Со всеми исследуемыми вытяжками реакция была отрицательной. На представленном на экспертизу ноже кровь не обнаружена.
«Не обнаружена, не обнаружена... — думал Гарусов. — Смыл все-таки! Обмыл со всех сторон. Этот Локунев очень и очень не прост. Сплав трусости и холодного расчета. Голыми руками не возьмешь — выскользнет. Выскользнет, как слизень... Додумался — симуляция душевнобольного. Желание выиграть во что бы то ни стало время для выработки тактики? Запоздалое отчаянное желание отказаться от пропуска? Запутать, запутать... На всякий случай внедряет в события еще одну женщину, якобы им раненную. Сместить акцент в сторону... Уверен, что нож не найден, а чтобы не искали, ненавязчиво подставляет другое орудие преступления («куплен в магазине, в Одессе, год назад»). И настораживающее знание статей уголовного кодекса. Но главное — выиграть время. Ведь стационарное обследование в областной психиатрической больнице продлится не меньше двадцати дней. Утопающий хватается за соломинку. Имеет право. Но этот шаг будет для преступника единственным и последним. Ибо почва у него из-под ног будет выбита».
— Здравствуйте, — в голосе не слышалось ни тени сомнения. Уверенность. Или показалось?
Локунев прошел и сел на стул, лицом к двери. Следователя и его разделял стол.
Молчание.
Гарусов читал полученные еще вчера и потому уже хорошо знакомые две страницы убористого машинописного текста. Блеклые глаза Локунева ощупывали три пухлые папки на столе. Взгляд насторожен («Что в них?»). Медленно поднял глаза на следователя («Почему ничего не спрашивает?»). Повел плечами, как бы ненароком, стараясь незаметно сбросить начинающую давить тишину.
«Все-таки волнуется», — отметил Гарусов, а вслух сказал:
— Познакомьтесь с актом стационарной судебно-психиатрической экспертизы.
«И руки дрожат», — следователь отвернулся к окну. Сегодня еще и семи не было, как он уже сидел за этим столом. А за окном глубокая осень. И низкое пасмурное небо. Скоро, скоро повалит белый снег. Деревья уже давно без листвы...
— Прочел.
— Распишитесь в протоколе ознакомления с заключением экспертизы.
Расписывался Локунев медленно, словно тянул время.
— Читаю еще раз. Для ясности. «На основании вышеизложенного комиссия пришла к заключению, что Локунев в настоящее время психическим заболеванием не страдает, способен отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. 13 сентября Локунев не страдал хроническим или временным психическим заболеванием, мог отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. В отношении инкриминируемого ему деяния Локунева следует считать вменяемым». Что скажете? А?
— Я отказываюсь давать какие-либо показания для органов следствия. Я не совершал убийства и говорить об этом лишний раз не хочу. Никто не видел меня, и никто не подтвердит этого. — Локунев весь как-то выпрямился, глядя мимо следователя, словно уверовав во что-то.
— Почему вы так убеждены в том, что вас никто не видел?
— Я был дома.
— Взгляните на показания Титляновой Лидии Афанасьевны.
Локунев торопливо схватил бумагу. «Разговор только-только начался, а он — всё! Нервы сдали. Заторопился-то как...»
— Она пишет, что не опознает в лицо. Так на любого можно указать.