— Я здесь находилась, — густым голосом сообщает круглая, на ногах-тумбах Настасья и показывает, как сидела за прилавком. Неподалеку от витрины у нее поставлен стул и еще скамеечка для опухающих ног. — Сижу, в окно смотрю. Еще на той стороне улицы я его заметила.
Фотограф нацеливается в нее объективом, продавщица ни с того ни с сего улыбается: условный рефлекс на фотоаппарат.
— Почему вы обратили на него внимание?
— Да просто так. Он шел слева, а вон от того столба стал наискосок сюда переходить, к витрине. И остановился.
— И долго стоял?
— Нет, только зыркнул — пусто внутри или нет. И входит. Быстрым таким шагом. Воротник поднят, и кепка на лоб. И — уже возле кассы с револьвером, и Женя ему деньги отдает. И, он слышу, говорит: «Всех перестреляю!» С этих слов меня будто кто подбросил — сейчас была за прилавком, а сейчас уже по переулку бегу, себя не помню… Только когда на двух мужчин набежала, очнулась. Зовите, кричу, милицию, магазин грабят! Обратно уже люди довели, ноги не слушались.
— И что вы застали, вернувшись?
— Женя сидит за кассой, как пришитая, и трясется. Даже товар не собирает, который я на пол смахнула.
— Когда прыгали через прилавок? — Знаменский прикидывает, каково было брать такой барьер.
— Ну да. Носки, рубашки, все полетело!
— А где они сейчас? — вмешивается Кибрит.
— Вон отдельно сложены. Упаковка загрязнилась, протереть надо.
Кибрит начинает осторожно перебирать и осматривать указанные продавщицей вещи, упакованные в целлофановые пакеты.
— Не помните, как они валялись, эти пакеты? — спрашивает она продавщицу-кассиршу.
— Да почти по всему полу.
— На бегу от кассы к двери можно было наступить?
— Почему ж нельзя…
— А до возвращения вашей напарницы кто-нибудь в магазин входил?
— Никто.
— У вас какой размер обуви? — обращается Кибрит к Настасье.
— Тридцать седьмой. — Она снимает с ноги тапочек и предъявляет в доказательство.
— Один неполный след есть, Пал Палыч.
Кибрит опыляет след. Входит Томин.
— Скрылся. Никто его и близко не видел!
Кибрит кладет на пол пакет с отпечатком следа, который теперь виден отчетливее, и фотограф щелкает его сверху; Томин вздыхает:
— Эх, от следа до человека…
А человек преспокойно идет по улице — уже без кепки, плащ на руке. Заворачивает в обувной магазин.
— Обслужите меня, пожалуйста.
— Только если быстро, — предупреждает продавщица. — Закрываем.
— Я все делаю быстро, милая девушка, — и скидывает старые ботинки.
В милицейском микроавтобусе друзья возвращаются с места происшествия.
— Ты бы все-таки назначил ревизию, Паша, — советует Томин. — Магазины у нас грабят редко.
— Замаскированная недостача? Почему бы тогда не сказать, что выручку отдали?
— По-моему, на инсценировку не похоже, — замечает Кибрит.
В городе уже ночь, по лицам скользят тени и свет.
— Неизвестно, кого искать, — снова нарушает молчание Томин. — То ли дурака, которому повезло, то ли умника, который промахнулся.
— В смысле?
— Сейчас, Зинуля, объясню. Примем для начала вариант дурака. Местный дурак. Шел мимо, учуял, что в галантерее сегодня деньгами пахнет, и думает: где наша не пропадала! Взял какой-нибудь пугач или крашеную болванку и отправился на дело. И случай уберег его от всех напастей. Ухватил дурак сколько успел, забился в свою норку и радуется: я от дедушки ушел, я от бабушки ушел!
— В принципе, возможный вариант, — соглашается Кибрит.
— Разберем противоположную модель. Человек опытный, бывалый. Все взвесил до мелочей. Точно выбрал маленький магазинчик в тихом переулке. Точно знал, какой куш его ждет. Точно рассчитал момент — час до закрытия и по телевидению международный футбол. Кстати, наши выиграли: три — два.
— Ура — ура.
— Мужское население следит за мячом, а наш умник отправляется грабить. И потом мастерски уходит от погони. Но пожилая грузная женщина проявила со страху фантастическую прыть. Теперь он сидит и злится, что не удалось взять всю кассу.
— Опять похоже.
— Вот видишь, Зинуля, это две модели. Не исключены и гибридные. Скажи хоть, сколько у этой модели в холке.
— Сейчас посчитаю, — заглядывает в записную книжку, красновато освещенную проплывающей мимо рекламой, и бормочет. — Ширину каблука множим на три и девять, получаем полную длину следа. Отсюда выводим рост… Сантиметров сто шестьдесят семь. Посмотрю таблицу, завтра скажу точнее.
Ранним утром следующего дня, когда во дворе лишь воробьи, дворники да владельцы собак, веснушчатый пятнадцатилетний Сенька Гвоздарев помогает матери: они метут, в четыре руки вытряхивают урны; работают слаженно, явно не впервой.
— Ну чисто, сынок, пошли чай пить. — Гвоздарева развязывает низко надвинутую от пыли косынку и сразу молодеет.
— Ага, ты ставь, я сейчас.
— Куда, Сеня?
— Нужно. Минут на пятнадцать.
У Сеньки дело в квартале пустых домов. Подобрал старый стул, заглядывает в окна: «Ага, кресло тоже сгодится!»
Пытается отодрать доску, которой наискось забита дверь, доска не поддается. А кресло дразнит.
