Арина Обух – писатель, художник, выпускница «Мухи имени Штиглица» и автор книги о ней, а ещё – о Петербурге: с Городом неразрывно связаны почти все её тексты.Её новая книга «Следующая остановка – “Пионерскаястрит”» – это разговор: с другом, с Городом, с Богом… С немецким человеком по имени Леон Шмидт, который услышал песню о Ленинграде – и отправился вслед за ней в Петербург. Разговор с художником, который вот уже шесть лет как умер, и с поэтами, которые стоят на Малой Конюшенной спиной к прозаику Гоголю. Разговор со смертью, которая носит розовые вьетнамки, и с Бродским, который пришёл на Васильевский остров (не умирать, а просто пришёл). Разговор с тобой.«Мы когда-нибудь перестанем об этом говорить, но не сегодня».
© Обух А.П.
© ООО «Издательство АСТ»
Выхожу из дома и вижу страсть. Она бьёт о гранит набережной.
Нева забирает себе пристани. Исчезают ступеньки, что вели к воде.
Нева вспоминает себя. Много лет назад она имела власть захватить весь город. Остались отметины: «Вышина Воды 7 ноября 1824 года», «Уровень Воды 23 сентября 1924 года»… Смертельная близость.
Слово «Вода» – с заглавной буквы. Это уважение? Или священный ужас? Это что-то рыбье: поэт говорил, что мы произошли от хордовых. Вода. Праматерь. Первый дом. Из которого нас изгнали.
Я иду в салон Анны Павловны Шерер. Да, это вечная Анна Павловна, которая устраивает кутёж посреди войны и мира.
Подхожу к её двери. И прохожу мимо. Там слишком много знакомых лиц. У них взгляды, мысли, позиции. И веера из слоновой кости.
Сажусь в автобус. У Андрея Битова был такой рассказ, когда лирический герой весь сюжет просто ехал в автобусе и думал. Хорошо…
Обитаю в квадрате окна. Как рыба в аквариуме.
Отец Питер смотрит на меня.
Спрашиваю: «Ты меня любишь?».
Молчит.
Ты и наяву снишься мне, отец Питер.
Значит, ты меня любишь.
Хотя, конечно, тщательно это скрываешь.
Твой сложный характер, сложный климат, сложная архитектура… Всё это – не о любви. Это о величии, о подвиге, о самопожертвовании. Ты всё время ставишь себя в пример. Ты укоряешь своей красотой.
Рядом с тобой чувствую себя маленькой, слабой, немощной. Защити, отец Питер. От себя – защити тоже.
Даже ледяная горка из детства, с которой так весело было скатываться на санках, вдруг оборачивается бомбоубежищем.
У тебя сложное прошлое, настоящее и будущее. И ни одно из этих времён – не закончилось. Мы переживаем их вместе.
Мы знакомы с самого рождения.
Я родилась – а ты уже был. Ты меня встречал.
Помнишь апрель 1995-го? А я не помню.
Ты быстро менялся. Словно потерял память, но во что бы то ни стало пытался себя вспомнить: свои имена, людей, традиции, названия улиц и площадей… Или, наоборот, ты от кого-то прятался: шифровался, заметал следы, старался быть неузнанным. Ты до сих пор это делаешь.
В пространстве автобуса я не одна.
Дама лет восьмидесяти – видимо, обладая чутким внутренним слухом, – присоединяется к нашему диалогу с городом и доверительно сообщает:
– Я всю жизнь приезжаю в Петербург в день рождения Эдуарда Хиля.
Поймав мой выразительный взгляд, она поясняет:
– Он всегда давал концерт в этот день. Но вот уже много лет как он умер. А я всё равно приезжаю – теперь на Смоленское кладбище. Я просто не могу не приехать. И Петербург я очень люблю. Хотя всю жизнь живу в Москве, но всегда, знаете, хотелось жить в Петербурге.
Конечно, из Москвы. Из Владивостока она бы вряд ли приехала бы.
– Нет, я неправильно вам сказала: мне всегда хотелось жить – в Ленинграде. Жалко, что Хиль ушёл… Но он, конечно, попал в рай. Поэтому я тоже туда хочу. Умру, попаду в рай – и пойду на его концерт. Я всю жизнь коммунисткой-атеисткой была, но сейчас даже причащаться стала, да. А подруга моя, Тамара, она вообще… Мы с ней из-за Хиля поссорились. Она говорит: «Это дремучее ретро», я отвечаю: «Сама ты дремучее ретро!». Джинсовый костюм напялила – и ходит, дитя дефицита… И… простите, что вам рассказываю всё это, но она мужу своему всю жизнь изменяла. Это же грех? Нет, она не кается. Я ей говорю: «Тома, ты попадёшь в ад». А она: «Что, опять в СССР?!» Короче, я трубку бросила, меня до сих пор от неё трясёт.
Автобус, вступая в беседу, объявляет следующую остановку, и в конце переходит на английский: «Некст стейшн из Пионерская-стрит».
– Зачем он со мной по-английски говорит?.. – удивляется дама.
– Ну, это для туристов.
Я представляю, как сотни туристов садятся в этот автобус, чтобы приехать на «Пионерскую-стрит» и застыть перед памятником в честь 50-летия Всесоюзной пионерской организации имени В.И.Ленина. И чтобы обязательно шёл дождь, и они все открывают зонтики – и стоят.
На прощание моя новая знакомая сообщает:
– Меня, кстати, Зоя зовут.
И выходит – на «Пионерской-стрит».
И вот теперь я знаю, что есть женщина Зоя, которая каждый год, 4 сентября будет садиться в поезд «Москва – Петербург» и ехать на день рождения Эдуарда Хиля. И я, если захочу, смогу встретить её на Смоленском кладбище.
Следом мелькает тревожная мысль: а ведь наступит день, когда она не придёт?
Проверять не буду, но я это точно почувствую: нарушится какая-то связь; может быть, даже связь времён.
Значит, Тамара попадёт в ад.
Новопреставленную примут в комсомол. Поступит в институт, на картошку поедет. А по распределению её отправят учительницей в сельскую школу. Там будут открывать памятник комсомолу и всем коллективом капсулу времени закапывать.
Коммунизм будет строить. Вечность простоит в очереди за томиком Пастернака, но так и не сможет его получить.
