– Господи! – воскликнул я, – Надеюсь, я не убил его! – непроизвольно прижал шкатулку к уху и осторожно потряс ее в слабой надежде, что услышу крик.
– Что это? – с любопытством спросил незнакомец.
– О, ничего, ничего! – ответил я. – Большое спасибо, сэр, за вашу доброту, – и я осторожно поднялся по ступенькам больницы.
Доктор Алер вышел мне навстречу.
– Я полагаю, у вас есть ребенок, которого вы хотите поместить в инкубатор, – сказал он.
– Да, – ответил я, – но это не совсем наш ребенок. Мы нашли его, как, я полагаю, вам уже сказал мистер Конингхэм.
– Пройдем в мой личный кабинет, джентльмены, – предложил доктор Алер, с любопытством глядя на шкатулку, – и позвольте мне посмотреть на ребенка.
Мы последовали за ним в его кабинет. Мы положили шкатулку на стол, и все трое с нетерпением рассматривали ее, пока Конингхэм отпирал ее, а когда он поднял крышку, перед нашими глазами предстало ожерелье из жемчуга и бриллиантов, миниатюра времен Первой империи, кольца и броши из тонко обработанного золота, костяные пряжки, украшенные бриллиантами, красивый бриллиант, лежащий в открытом зеленом бархатном футляре… и это было все.
Мы с Конингхэмом испуганно вскрикнули; доктор Алер посмотрел на нас с осуждающей надменностью.
– Правильно ли я понимаю, джентльмены, – сказал он, – что вы нашли эту шкатулку?
– Н-нет, не совсем, – сказал Конингхэм. – Шкатулка моя.
– Ах, значит шкатулка ваша! А драгоценности?
– Драгоценности принадлежат мне!
– И что вы нашли?
– Мы нашли ребенка.
– Где вы его нашли?
– В шкатулке.
– В этой шкатулке, вместе с драгоценностями?
– О, нет, вместо драгоценностей. Она была в холодильнике, разве вы не понимаете? Чтобы хранить, пока не понадобится, понимаете?
Конингхэм был задержан для выяснения его вменяемости. Я был арестован, как я и предполагал, за сговор. Потребовалась неделя, чтобы все уладить, и теперь есть два человека, с которыми я поквитаюсь, если проживу достаточно долго.
Когда все закончилось, мы с Конингхэмом забрались в мою каморку и заперли за собой дверь:
– Стронг, – сказал он, – клянусь, я видел ребенка в той шкатулке.
– Конингхэм, – ответил я, – если бы я не был адвокатом и не знал, что лучше ни в чем не клясться, я бы тоже. Что это за бумага на полу у твоей ноги?
Он поднял ее. Это было письмо Тераха Фэйрвезера.
1902 год
Александр Риккеттс
Свадебная церемония закончилась, и Хардинг поздравил жениха и невесту в спокойной, традиционной манере. Повернувшись, чтобы уйти, он долго стоял в дверях, глядя им вслед непроницаемым взглядом. Затем он вышел в ночь. Всю ту ночь он беспокойно бродил по улицам, а утро застало его прислонившимся к поручню лайнера, безучастно глядящим на проплывающие мимо берега залива, и если бы кто-нибудь имел неосторожность сказать ему, что при следующей встрече с ним рядом будет стоять жена, он бы с радостью вышвырнул своего осведомителя за борт. И это был последний раз, когда друзья видели его в течение многих лет.
Забыть – тяжелая работа для такого человека, как Хардинг, но даже он со временем обнаружил, что воспоминания о любимой девушке уже не жалят его так часто и остро, а неутомимое желание перемен, любых перемен, лишь бы это были перемены, которое гоняло его по всей Европе и большей части Азии и безрассудно ввергало в любую авантюру, которая сама собой напрашивалась, уже не влечет его так неумолимо. Наоборот, наступило время, когда любое действие превратилось в усилие, время, когда все, к чему он стремился, было спокойствием души и тела. Он не стал угрюмым или мизантропом. Он никогда не был ни тем, ни другим, но яростный огонь его тоски по ней, отдавшей себя другому, был, по крайней мере, под его контролем, и он чувствовал реакцию на это потрясение, как сильный человек после напряженного конфликта.
В таком настроении он направил свои стопы в Северную Африку. Во время предыдущего визита судьба помешала ему оказать услугу шейху одного из пустынных племен, и теперь он вспомнил откровенное приглашение быть его гостем столько, сколько тот пожелает. С большим трудом Хардинг нашел шейха и, подвергаясь немалой опасности, присоединился к нему. Представители этих племен не забывчивы, и его радушный прием не заставил себя ждать. Жизнь его радовала. Достойная вежливость людей, никогда не вмешивающихся, но всегда сердечно готовых составить ему компанию, медленная, немногословная беседа, долгое, задумчивое молчание – все это успокаивало его мятущийся дух, и в бесцельных скитаниях, либо с племенем шейха, либо с другими, похожими на него, он провел в пустыне много лет.
