Но, пробежав с километр, Петренко почувствовал, что во рту пересохло, в груди что-то жжет, дыхание стало прерывистым, неравномерным, сердце колотится не в меру сильно.
Он сбавил темп бега, перешел на шаг, остановился, сбросил с себя ватную стеганую фуфайку и остался в форменной суконной гимнастерке.
Разгоряченный Петренко уже не чувствовал холода.
«Горячо взял с места. Напрасно. Надо было постепенно наращивать темп. Ну, ничего. Сейчас придет второе дыхание. Ничего…»
Он посмотрел вперед и с удовлетворением отметил, что нужда в бинокле отпала. Расстояние между ним и Белолюбским сократилось до такой степени, что Петренко видел коменданта уже невооруженным глазом.
– Неужели не оглянется? – спросил самого себя Петренко, готовый возобновить погоню, но в этот момент Белолюбский, словно услышав его вопрос, остановился, оглянулся и бросился бежать уже сильнее.
«Теперь вперед!» – скомандовал сам себе Петренко и побежал вслед Белолюбскому, постепенно наращивая скорость.
Потом он вынул из кармана носовой платок, сунул его в рот, закусил зубами и освободил шею от шерстяного шарфа, мешавшего равномерному дыханию.
«Вот и в норму вошел», – отметил он про себя с радостью наблюдая, что расстояние между ним и комендантом сокращается.
Гимнастерка, заправленная в стеганые ватные брюки, вздувалась пузырем на спине лейтенанта, но он все ускорял и ускорял бег, призывая на помощь каждую мышцу своего натренированного тела.
Расстояние между ними сокращалось. Не более двухсот метров отделяло теперь Петренко от Белолюбского.
Мелькала мысль: «Окажет ли сопротивление?»
Ухо лейтенанта уже улавливало скрип лыж Белолюбского и звенящий звук палок, которыми тот отталкивался. Эти звуки подбадривали Петренко и давали ему новую энергию.
И вот Белолюбский еще раз остановился и повернул голову через плечо, точно волк.
Петренко немного сбавил бег, выжидая, что предпримет враг.
Белолюбский остановился на какую-то секунду и побежал вновь.
И когда дистанция между ними сократилась метров до семидесяти, Петренко сделал энергичный бросок вперед, остановился, вынул изо рта платок, вздохнул всей грудью и, сложив руки рупором, крикнул:
– Эй, бандюга! Стой!
Белолюбский мгновенно остановился, пригнулся, точно ожидая удара, неуклюже повернул голову назад и, издав какой-то нечленораздельный звук, вновь бросился вперед.
– Стой! Стрелять буду! – крикнул Петренко, снял винтовку и передернул затвором.
Но Белолюбский продолжал бежать, и лейтенант вынужден был не отставать от него.
Когда же расстояние уменьшилось метров до пятидесяти, Петренко остановился, сбросил с правой руки рукавицу, взметнул винтовку к плечу, затаил по привычке на мгновение дыхание и нажал плавным движением пальца на спусковой крючок.
Выстрел прокатился по снежным просторам многократным, долго не замирающим эхом, переломился и угас.
Петренко не брал на этот раз Белолюбского на мушку, он дал как бы предупредительный выстрел. Но преступник, видимо, решил, что надо что-то предпринимать. Он внезапно остановился, схватился за ружье, воткнул в снег палки и залег лицом к лейтенанту.
«Ага, тут не до шуток, – подумал Петренко и тоже упал на грудь, – что-то вроде поединка получается», – и тут он только почувствовал и увидел, как зло подшутил над ним безжалостный мороз. Он прихватил кончик его указательного пальца и оставил маленький лоскуток кожи на спусковом крючке.
В это время грохнул выстрел, и пуля с визгом прошла над головой.
«Впервые в жизни по мне стреляют. Наверное, жеканом бьет, на дробь не надеется», – смекнул Петренко и, обуреваемый задором, свойственным всем молодым людям, крикнул:
– Бросайте ружье, господин комендант… Стрелять не умеете. Учитесь, как надо стрелять…
Он подвел линзу оптического прицела под глаз и увидел, как лежит Белолюбский, погрузившись в снег, и как торчат по обе стороны его две лыжные палки.
Одна палка легла на мушку, и Петренко спустил курок. Палка переломилась, точно срезанная бритвой. Петренко взял на прицел вторую, и опять раздался выстрел. И вторая палка была перебита надвое.
– Отбросьте ружье в сторону! – скомандовал Петренко. – Иначе оно немедленно разлетится в ваших руках. – Слышите?
Белолюбский лежал неподвижно. Через оптический прицел Петренко увидел на его спине кусок перебитой им палки.
«Чует, мерзавец, наверное, что я в него не буду бить», – подумал Петренко и вдруг заметил, что Белолюбский шевельнулся, приподнял лицо, заметенное снегом, и быстро выстрелил второй раз.
«Дурак, – отметил про себя Петренко. – Что же ты дальше будешь делать? Перезаряжать двустволку?»
Так оно и получилось. Белолюбский изогнулся, и Петренко догадался, что он полез под кухлянку за патронами.
«Но надо раньше выбросить стреляные гильзы», – рассуждал Петренко, не отводя глаз от оптического прицела и наблюдая за каждым движением Белолюбского.
А тот, опасаясь, видно, чтобы в стволы ружья не попал снег, осторожно перевернулся на бок, приподнял двустволку и переломил ее надвое для перезарядки.
Этого только и ждал Петренко. Он приложился и дал четвертый выстрел.
Что-то звякнуло, хрустнуло, и Белолюбский уткнулся головой в снег.
