- И так все ясно, отец, - приободрил его Шелестов. - Важно, что ты сам все пережил, испытал все тяготы тех лет и вот сидишь с нами и рассказываешь.
- Да, правильно, - согласился старик. - Я и Пепеляева самого видел.
- А нас тогда еще и на свете не было, - сказала Эверстова.
Пока шла беседа, Надя осторожно запускала в котелок пельмени, они быстро закипели, дошел и глухарь.
- Ну, давайте кушать да отдыхать, - объявил, вставая, Шелестов. Есть будем в палатке. Заносите все туда.
В палатке было просторно, тепло и светло от раскалившейся печи. Все сняли шапки и кухлянки.
Расселись по правую сторону от входа. Эверстова поставила посередине котел с пельменями и раздала ложки.
Шелестов, прежде чем приступить к еде, подмигнул Эверстовой, и та без пояснений поняла команду. Она достала из мешка алюминиевый бидон с узким горлышком и начала разливать по эмалированным кружкам спирт.
- Сегодня можно двойную порцию. Условия, приближенные к фронтовым, сказал Шелестов.
Быканыров крякнул, потирая руки.
Эверстова наделила мужчин двойной порцией, а себе налила два-три глотка, да и те разбавила водой.
Все подняли кружки, и Петренко пошутил:
- Сто грамм за дам.
- За одну даму, - поправил Шелестов.
Шелестов сразу глотнул все, одним глотком. Петренко хотел последовать его примеру, но поперхнулся, закашлялся. Быканыров отпивал свою долю маленькими глотками, будто пил горячий чай, и после каждого глотка причмокивал. Эверстова еле одолела свою порцию и даже прослезилась.
- Спирт надо умеючи пить, - сказал Шелестов, принимаясь за пельмени. - И надо знать, когда пить.
- Как это понимать? - спросил Петренко.
- А так, - продолжал Шелестов. - Вот сейчас, после дороги, перед едой, перед отдыхом это даже полезно, а вот в дорогу - нельзя. Ведь ясно, что спирт не только возбуждает, придает аппетит, но еще и притупляет чувствительность. Хватишь на дорогу, и, кажется, мороз тебе нипочем, и в сон клонит, смотришь, и заснул, когда не надо, а то и отморозил что-нибудь. Недаром же есть поговорка: пьяному и море по колено...
- Правду говоришь, - сказал Быканыров. - В дорогу идешь - нельзя пить. Спирт уйдет - совсем холодно станет.
После пельменей дошла очередь до глухаря, Эверстова еле-еле разломала его на куски.
- Ну и птичка, - усмехнулась она.
- Что птичка? Хорошая птичка, - заметил Петренко, взяв себе кусок.
Шелестов тоже выбрал кусок, попробовал его зубами и положил на место, мотнув головой.
- Совсем старая птица. Сто лет ей. Не по моим зубам, - разглядывая глухаря, проговорил Быканыров.
- Выражаясь словами одного из героев Дюма, можно сказать: я уважаю старость, очень уважаю, но только не в жареном виде, - сказала Эверстова.
Раздался дружный смех.
- Придется твоего "сохатого", Грицько, отдать на съедение Таас Басу, - предложил Шелестов.
Из-под полога высунулась голова Таас Баса. Он посмотрел своими преданными глазами на людей и тут же лег. Его глаза как бы говорили: правильно, зачем вам мучиться? Давайте старого глухаря мне. Мои зубы с ним справятся.
Эверстова собрала куски и бросила их собаке.
Потом пили густо настоенный, почти черный чай и разговаривали на разные темы. Так Петренко узнал, что Эверстова была на его "ридной" Украине.
- В начале сорок четвертого года я была в Полтаве, училась на курсах радистов, все надеялась попасть на фронт, да так и не успела, - рассказала Эверстова. - А то, может быть, встретилась бы где-нибудь с Романом Лукичом.
Тот улыбнулся одними глазами.
- Вот уж на фронте мы никак бы не встретились.
- Почему? - задал вопрос Петренко.
- Я был по ту сторону фронта.
- В тылу у немцев?
- Да.
Петренко шумно вздохнул и сказал, обращаясь впервые к майору по имени и отчеству:
- Ну, вам, Роман Лукич, есть о чем рассказать. Это ведь не шутка - в тылу врага.
- Да, бывало всякое, - уклончиво ответил майор. Он вообще не любил много говорить, а тем более не любил говорить о себе. - Когда-нибудь, в другое время поговорим. Сейчас же я предлагаю отдыхать.
- А дежурить по очереди не будем? - поинтересовалась Эверстова.
- Не будем, - ответил Шелестов. - Имея такого сторожа, как Таас Бас, можно спать спокойно. Как, отец? - обратился он к Быканырову.
- Точно, Роман Лукич. Он за версту чужого учует...
Вскоре в палатке стояла тишина.
*
* *
Проснувшись утром и высунув голову из спального мешка, Эверстова увидела майора. Он сидел по-восточному, подобрав под себя ноги, перед маленьким кусочком зеркала, прикрепленным к шесту, и брился.
Печь уже горела, и в палатке было тепло.
Эверстова обвела взглядом палатку и убедилась, что спальные мешки Быканырова и Петренко пусты.
"Здорово! - подумала Эверстова. - Оказывается, одна я всех переспала!"
Но рассвет едва-едва занимался.
Эверстова вылезла из мешка.
- Доброе утро, Надюша! - приветствовал Эверстову Шелестов, не поворачивая головы, и продолжал усердно водить бритвой по щеке.
- Доброе утро, Роман Лукич! Проспала я?
- Пока еще нет. Официально подъема не было.
- А вы знаете, как чудесно спалось. Я уже давно так не спала.
