Дом сгорел полностью. Вероятнее всего, когда начался пожар, Лилиан Картер и её малолетняя дочь Роуз спали и, либо не успели выбраться, либо задохнулись от дыма.
Редакция выражает соболезнование шерифу Андерсону и всем друзьям и близким погибших. Да упокой Господь их души! Спите в блаженном покое».
Она взяла мою фамилию, вот почему Свенсон не удивился, услышав её.
И вот почему не сохранилось никакой информации об Лилиан Андерсон.
В огне погибла Лилиан Картер.
Моя Лили.
Моя Лили погибла вместе с дочерью.
Моей дочерью.
У меня была дочь по имени Роуз.
Роуз Картер.
Моя девочка.
Мои девочки.
Мои девочки погибли, и не важно, сколько лет назад это произошло. Для меня они умерли прямо сейчас.
Часть 8
Не знаю, сколько времени я просидел в том кафе. Несколько раз передо мной возникала кружка с горячим кофе, но я не помню, чтобы к столику кто-либо подходил.
На улице было уже темно, когда, пошатываясь, я поднялся и начал собирать бумаги.
- Какой самый большой в жизни грех?
Я обернулся к пожилой женщине, в которой с трудом узнал официантку.
- Отчаяние, - подсказала она, не дождавшись моего ответа. - Отчаяние – вот самый большой в жизни грех. Отчаявшийся человек – пустой человек. А вы сейчас отчаялись.
- Да, - кивнул я, соглашаясь. – Я отчаялся.
- Сегодня канун Рождества. Господь милостив к тем, кто верит в него. Только в его силах сотворить чудо, но вы не сможете увидеть его, если отчаялись в него даже поверить.
- Я хочу верить, - проговорил я хрипло. – Мне надо верить. Но теперь уже не во что.
- Тогда молитесь, - уверено ответила мне она.
- У вас есть машина?
Она молча кивнула, доставая из кармана передника ключи.
- Старый "бьюик" перед входом. Иди, сынок. И да поможет тебе Бог.
Я легко нашел выезд из города, быстро доехал до знакомой развилки и, свернув налево, всю ночь ездил по короткому отрезку, соединяющему сто первое шоссе и западную часть города. Наверное, я проехал туда и обратно более сотни раз и всё время горячо молился.
Я молился о том, чтобы Господь явил своё чудо и привёл меня к маленькому голубому домику. Потом я молился, чтобы этого пожара никогда не было. Чтобы, если это хоть как-то могло бы помочь, меня никогда не было в жизни Лили.
- Прошу тебя, Господи, пусть она живёт! Пусть она забудет меня и живёт. Сделай так, чтобы она жила. Забери меня, забери весь этот чёртов мир, но только бы она была. Она должна быть.
Потом я ругался, посылая проклятия:
- Зачем ты дал мне её? Зачем позволил узнать, что у меня была дочь? Чтобы тут же забрать? Что это за изощрённая пытка? Ты хочешь наказать меня? Так наказывай! Но наказывай меня, а не их! Они ни в чём не виноваты…
Рождественское утро было ясным. Я съехал на обочину, и вот уже как два часа сидел в холодной машине, уставившись в одну точку. Это происходит прямо сейчас, если это вообще когда-нибудь происходило. Два года назад я был с Лили, и сейчас в её времени как раз то утро, когда…
У меня ничего не получилось. Я провёл рождественскую ночь в лесу, но так ничего и не нашёл. Свенсон оказался прав, говоря, что мы гоняемся за призраками. Можно положить на это всю жизнь, как сделал он, а можно сейчас завести машину, вернуться в Секим, поблагодарить ту женщину, что одолжила мне "бьюик", а потом сесть на ближайший рейс до Сиэтла и постараться всё забыть.
Наверное, только так я смогу не сойти с ума.
Я завёл машину, и, развернувшись, поехал в сторону шоссе.
Скорее по многочасовой привычке, нежели от желания увидеть что-либо необычное, я смотрел по сторонам.
Но он был там - небольшой просвет меж двух высоких разлапистых елей. Он был совсем незаметен, взгляд зацепился за него, когда я уже почти проехал. Ударив резко по тормозам, я сдал назад, и, включив левый поворотник, свернул на небольшую дорожку, уходящую вглубь леса.
Я почти не удивился, когда через несколько минут оказался перед низким забором, опоясывающим знакомый голубой дом. Некоторое время я сидел в машине и смотрел на эту картину, боясь, что мираж рассеется, и всё виденное мной окажется сном.
Я трусил, и мне понадобилось некоторое время, чтобы заглушить двигатель и выйти из машины.
Я медленно шел по очищенной от снега дорожке, залитой пробивающимся через ветви вековых елей рассветным солнечным светом. Я увидел гнутую деревянную арку, через которую когда-то попал сюда: сейчас, как и тогда, она была такая же белая от налипшего на неё снега.
Из каминной трубы поднимался лёгкий дымок, в каждом окне горел свет. Как и в масляном фонаре, стоящем перед домом и украшенном зелёным венком с широким красным бантом. В прошлый раз его не было, как и донельзя смешного снеговика у арки, с пуговицами-угольками и нахлобученной на голову старой зелёной шляпе. Как и детских санок, прислонённых к забору.
Я не стал стучать, а просто повернул ручку и вошёл в открытую дверь.
В доме было тихо, только тикали большие часы, стоящие в коридоре. Я заглянул в гостиную и увидел наряженную ёлку с лежащими под ней разноцветными свёртками. Рядом, на низеньком столике - стакан с молоком и тарелка имбирного печенья.
