Слепая вера полностью

Но имя "Дарвин" звучало еретически. Его не­льзя было произносить вслух, нельзя было разма­хивать им как знаменем.

Траффорд напечатал это имя наоборот и с внезапным приливом восторга обнаружил, что оно читается как ниврад.

Ниврад. Где-то он это уже слышал.

"Итак, скажем все вместе: моря любви!.. Ска­жем все вместе: нивы радости! Скажем все вместе: ниврад!"

Один из лозунгов, придуманных храмовни­ками, чтобы доказать, что их Бог — прямая про­тивоположность тому человеку, которого они бо­ялись больше всего на свете.

Ниврад. Это и будет его ключ. Кодовое слово, запускающее программу, и знак, который он вклю­чит во все коммуникации. Пароль, с помощью ко­торого подпольщики будут узнавать друг друга, поскольку в случае опасности они смогут просто заявить, что это сокращение от одобренных Хра­мом "нив радости".

Ниврад. Даже в самом звучании этого слова было что-то победное.

Ему не терпелось поделиться своей находкой с Кассием.

Скажи "ниврад", написал Траффорд. По слову твоему узнают тебя.

Вечером, ровно в восемь часов, Траффорд с Мар­меладкой Кейтлин на руках явился в дом испо­ведника Бейли и был препровожден слугой в ту самую роскошно обставленную комнату, где они с Чанторией обсуждали свой давно отмененный развод. Чантория, разумеется, была уже там. Сидя на табуреточке у ног Бейли, она читала вслух большую, инкрустированную драгоценными кам­нями книгу в кожаном переплете, озаглавленную "Библейские истории и прочии духовные писа­ния".

Траффорду показалось, что румянец у нее на щеках горит ярче обычного.

Исповедник поднял ладонь, предупреждая Траффорда, чтобы тот подождал в дверях, покуда чтение не будет завершено. Пришлось Траффорду молча стоять на пороге и слушать священную око­лесицу. Отец Бейли сидел, закрыв глаза, с выра­жением неземного блаженства на лице, и гладил Чанторию по макушке.

— "Любовь есть любовь, и Бог, коего мы зовем Любовью, есть любовь, — с глубочайшей серьез­ностью читала Чантория. — Без Бога, который есть Любовь, мы не имели бы любви, но поскольку мы имеем любовь, то имеем и Бога, который есть Любовь, ибо сии двое суть одно, бессмертное и неделимое. Ныне, присно и во веки веков. Бог-и-Любовь един и милосерден, а усомнившиеся в сем будут стерты с лица земли и терзаемы адскими му­ками до конца времен. Таковы пути Любви".

— Благодарю тебя, дитя, — сказал исповедник, когда Чантория закрыла книгу. — Это было пре­красно. Моей усталой исстрадавшейся душе стано­вится легче, когда я слышу сладостный голос правед­ной женщины, изрекающей божественные истины.

— Я счастлива тем, что доставляю вам утеше­ние, святой отец, — ответила Чантория.

Только теперь Бейли перевел взгляд на Траф­форда.

— Сядьте рядом с женой, — приказал он. — Главный исповедник — занятой человек. Едва ли он здесь задержится.

И правда, не успел Траффорд сесть и кивнуть Чантории в ответ на ее смущенную улыбку, как громкий стук посохом во входную дверь возвестил о приходе великого человека. Засим последовала отчаянная суета слуг в холле — и в комнате появился сам Соломон Кентукки в сопровождении четверых дюжих охранников.

— Я пришел! — объявил он, словно был самим раздающим визиты Господом Богом, а не одним из его авторитетнейших заместителей на земле.

Отец Бейли, Траффорд и Чантория немед­ленно пали на колени.

— Моя жалкая обитель недостойна такой чести, ваше святейшество, и я тоже, — сказал отец Бейли.

— Черт побери, ты прав, Бейли! — ответил главный исповедник и громко расхохотался. — Но, коли уж на то пошло, все мы недостойны в очах Господа, однако все надеемся когда-нибудь предстать перед ним в чем мать родила. Если бы я ходил в гости только к достойным, мне при­шлось бы очень редко вылезать из дома! Ха-ха-ха! Я прав, черт возьми? Конечно, прав! Поцелуйте мои перстни.

Он протянул отцу Бейли свою большую, пух­лую и мягкую правую руку. Все пальцы на ней были унизаны огромными сверкающими перстнями. Отец Бейли подполз к нему на коленях и по оче­реди поцеловал каждый из них. Затем великий че­ловек переложил из руки в руку сияющую неоном митру, освободив для преклонения и лобызания второй комплект украшенных драгоценностями пальцев. Конечно, в присутствии столь высокого церковного чина Траффорд с Чанторией благора­зумно помалкивали.

— Так вот она, та самая семья! — громко вос­кликнул Соломон Кентукки. — Я узнал бы ее, даже если бы увидел среди тысячи других семей! Ибо эти люди отмечены благословением Любви. Я чувствую Любовь!

— Аллилуйя! — возгласил отец Бейли.

— Аллилуйя! — эхом откликнулась Чантория.

— Встань, дитя, — сказал ей Соломон Кен­тукки. — Возьми своего ангельского младенца и встань. Не надо бояться.

Чантория взяла у Траффорда Мармеладку Кей­тлин и выпрямилась перед главным исповедником. Траффорд с отвращением заметил, что на ее лице появилось выражение самозабвенного экстаза, и подумал, уж не собирается ли она заговорить на неведомых языках.