Хоть он и сидел одетый по всей форме, но вообще-то более нелепого фельдфебеля (да еще и «обер», да еще и кавалера Железного креста!) и представить себе было невозможно: худющий после болезни, долговязый (отчего голенища сапог казались короткими), смех да и только!
Фраза, которую он зубрил, звучала так: «Raus hier, das ist meine Mädchen!».[62] Он должен был ее произнести, если к «пани Монике» кто-нибудь начнет приставать на улице. Дальше мог уже мычать и заикаться: справка же имеется, что на голову контуженный фронтовик.
Афанасий на это сказал:
– Я себе з Лэйбой і не рівняю. На мене не Вусатий, а Гедзь полював. Гедзь це був, точно вам говорю![63] – Потом он вырвал из рук Полины пузырек с камфорным спиртом, залпом осушил его до дна и, понемногу приходя в себя, добавил: – Це Гедзь. Говорив я – уб’є, значить, уб’є…
– Так случайно ж – этот кирпич! – пыталась убедить его Полина.
– Ось-ось, «випадково»… Коли Гедзь поруч…[64] – проговорил Афанасий, а Васильцев зачем-то произнес слышанную им когда-то цитату из романа одного опального писателя, которого вряд ли в СССР когда-нибудь опубликуют из-за скользкой темы Иисуса Христа:
– «Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится…»[65]
И Афанасий закивал:
– Ось-ось! Гедзь! Говорю ж – Гедзь!
Дальше пояснил уже почти по-русски (видимо, под воздействием камфорного спирта), что он-де загодя почуял этого «Гедзя», потому тот и не попал ему «кирпичиной прямо по макитре». В плечо бы тоже не попал, потому как он, Афанасий, «учув це злодійство заздалегідь»,[66] да он от этого, мол, камфорного «разомлив» и «був не дуже повороткий» (из чего Юрий заключил, что, ох, не последний пузырек камфорного спирта имелся у Полины в тумбочке).
– Ладно, – подытожил Васильцев, – слава богу, что пока так удачно все обошлось… Ладно, Полина и Викентий, собирайтесь.
Дело было почти рутинное. Он, Васильцев, с номером журнала «The Nature» должен был сидеть все в том же ресторане в ожидании
– А як же я один залишуся?[67] – с тревогой спросил Афанасий.
– Ничего, Афоня, – отмахнулась Полина, – ты же храбрый, ты тут и один не пропадешь.
– Це ще подивитися…[68] – произнес он тоскливо.
– Ты только, Афонечка, один из дому не выходи.
– Це вже не сумнівайся. Мене тепер звідси вилами не виженеш.[69]
– Вот и лады, Афонечка. А потом мы с Викентием вернемся – и совсем уже бояться тебе будет нечего. Ну, будь умницей! – Она даже чмокнула его на прощание.
– Лише швыдче,[70] – умоляющим голосом попросил Афанасий и потянулся рукой к тумбочке, в которой камфорный спирт наверняка еще имелся.
Через двадцать минут граф Жорж де Круа уже сидел за своим столиком в ресторане, все тот же выпуск журнала «The Nature» лежал перед ним. В окно он видел, что знакомая ему
Штурмбанфюрер СС фон Краузе сидел чуть поодаль и, не изменяя своей привычке, пил лишь пиво.
Слава богу, «братишки Ганса» сейчас здесь не было – возможно, и впрямь марширует сейчас на восток, – и пан Бубновский в первой половине дня еще не донимал своим песнопением, так что появилась возможность поработать в тишине.
Жорж де Круа в этот день не пил вовсе. Он решил в ожидании агента честно отрабатывать свои командировочные. Открыв блокнот с вытесненным названием его газеты «Nachrichten von Groß-Deutschland (Beiträge von vorne)»,[72] он начал было записывать то, что услышал от эсэсовских офицеров, но оказалось, что ничего, кроме:
Ах нет, «братишка Ганс», без тебя все же, как видно, не обойдешься!
Жорж де Круа принялся расписывать подвиги «братишки», расцвечивая их, как он только мог:
О, тут был грандиозный простор для перечисления подвигов! Жаль только, имен отличившихся он, Жорж де Круа не запомнил (а «братишка Ганс», окажись он рядом, уже едва ли и вспомнил бы).
Ну, что бы еще…
В этот момент он услышал через приоткрытое окно знакомый голос, кричавший с дурацким акцентом:
– Raus hier, das ist meine Mädchen!
