Мышление и жажда знаний — вот были цели, ради которых Энтони использовал энергию, которую наблюдал под микроскопом, которая вызывающе кричала петухом во тьме. Мысль как результат и знание как результат. И теперь внезапно стало ясно, что это были только средства — такой же несомненный сырой материал, как и сама жизнь. Сырой материал — и он предсказывал, он знал, что конечный продукт будет таким же, и частью своего существа он восставал против знания. И что же, засесть за превращение этого сырого жизненного, мыслительного, информационного материала в это — в его годы, при всем при том, что он цивилизованный человек! Сама мысль казалась смешной. Одно из тех абсурдных послехристианских похмелий — как страх его отца перед более неоспоримой существующей реальностью, все равно что исполнение гимна во славу рабочих во время всеобщей стачки. Мигрень, икота после опьянения религией вчерашнего дня. Но с другой стороны, он понимал, что никогда не будет способен превратить этот сырой материал в конечный продукт, не знал, где и откуда начать. Он боялся предстать круглым дураком, человеком, не имеющим достаточно смелости, терпения, силы духа.
Где-то около семи, когда солнце за ставнями было уже высоко над горизонтом, он погрузился в тяжелый сон и, пробудившись три часа спустя, увидел Марка Стейтса, стоящего перед его кроватью и пристально смотрящего на него с улыбкой, — лицо напоминало занятную и любопытную горгулью[246], затянутую москитной сеткой.
— Марк? — в изумлении воскликнул он. — Какого лешего?..
— Свадебная! — произнес Марк, указывая на муслиновую фату. — Поистине
— Долго?
— О, не беспокойся, — сказал он, отвечая не на сказанный вслух, а на скрытый в недовольном тоне Энтони вопрос. — Ты не ходишь в гости во сне. Наоборот, сам приглашаешь гостей. Никогда не видел настолько невинный образ, чем ты в этой вуали. Как младенец Самуил[248]. Совсем как ангел.
Вспомнив о том, как Элен употребила то же самое слово утром перед их разрывом, Энтони нахмурился. Затем, помолчав секунду, спросил:
— Зачем ты пришел?
— Чтобы посидеть с тобой.
— Я тебя не звал.
— Это ясно и так, — ответил Марк.
— Что это значит?
— Значит то, что ты обнаружишь это после самого события.
— Обнаружу что?
— То, что ты хотел моего появления. Сам не подозревая о своем желании.
— С чего ты взял?
Марк пододвинул стул и сел, перед тем как ответить.
— Я видел Элен той ночью, когда она вернулась в Лондон.
— В самом деле? — Голос Энтони был до предела блеклым и невыразительным. — Где? — докончил он.
— У Хью. Хью устраивал вечеринку. Там возникли кое-какие неудобные моменты.
— Почему?
— Ну, потому что она так хотела. Она была в странном настроении, видишь ли.
— И она объяснила тебе почему?
Марк кивнул.
— Она даже дала мне прочитать твое письмо. По крайней мере его начало. Я не стал читать целиком.
— Элен заставила тебя прочитать мое письмо?
— Вслух. Она настояла. Но ты понимаешь, она была в очень странном состоянии. — Повисла длинная пауза. — Вот из-за чего я пришел, — наконец добавил он.
— Думая, что я буду рад видеть тебя, — отпарировал Энтони ироничным гоном.
— Думая, что ты будешь рад видеть меня, — серьезно ответствовал Марк.
После очередной паузы Энтони произнес:
— Ну, может быть, ты не совсем уж не прав. Вообще, конечно, мне противен твой вид. — Он улыбнулся Марку. — Заметь, никаких переходов на личности. Мне был бы так же противен вид кого бы то ни было. Но с другой стороны, я рад, что ты пришел. А это уже касается личности. Потому что ты, похоже, имеешь кое-какое представление о том, что к чему, — заключил он с уклончивой расплывчатостью. — Если есть кто-нибудь, кто может… — он хотел сказать «помочь», но мысль о том, чтобы ему оказывали помощь, казалась столь отпугивающей для него, гротескно ассоциировалась с хорошо подобранными словами приходского священника после смерти главы семейства, с откровенным, дружеским разговором домовладельца об искушениях пола, что он в неудобстве осекся. — Если кто-либо и в состоянии разумно рассуждать на эту тему, — продолжал он на другом выразительном уровне, — так это, я думаю, ты.
Марк кивнул, не говоря ни слова, и подумал: как свойственно было этому человеку говорить о разумных рассуждениях — даже сейчас!
