У тебя острое копье, и не счесть чудовищ, которых Ты сразил, защищая мир. Но Темный Владыка посылает новых и новых… и Тебе тоже бывало тяжко — я видел рельефы. Там у Тебя такое спокойное лицо… совсем как у моего даланга, когда он берет в руки копье или булаву, и в мускулах тоже почти не видно напряжения, а чудища так рычат и бьются на копье… становится страшно за Тебя, — и становится ясно, чего оно стоит, это «не видно напряжения»! Если б я так смог хоть когда-нибудь! Нет, я не прошу. Я же понимаю, ростом не вышел для копья. Мне уже объяснили.
Но Ты только не оставляй нас. Будь с нами, как истинному Богу подобает. Будь с нами, Защитник, в этот час и в этот день, и в день грядущий. Будь нам щитом и «душой битвы»… или хотя бы стань, как ратник, рядом — и что будет, то и будь!
В это время поблескивающая оружием цепочка еще переваливала в картинке-«окне» через скалы Королевской Стоянки; а по лестнице за дверью загрохотали чьи-то ноги. И в комнату, с силой отмахнув ширму-дверь в сторону, вошел еще один монах. Тоже хено, но поживший подольше в монастыре и, как казалось молодому монаху, более умный. Он был одет точно так же (как всякий монах) в длинную, плотно запахнутую юбку и плащ из некрашеной ткани, но на ногах у него были сапоги — значит, прямо из кузни.
— Сколько? — спросил он.
А ведь молодой прислужник, пока сидел здесь, и не догадался (или забыл), что ему надобно еще и считать. Едва не сгорая (в душе) от стыда, он в то же время соображал — и сообразил, — что делать. Недаром же он провел время в монастыре!
— Сейчас, — сказал он и забормотал заклинание. Человек ведь на самом деле помнит все, что видел, — помнит во всех подробностях, даже если не присматривался, не запоминал нарочно или считает, что забыл. Нужно только подтолкнуть память, чтобы она вернула все назад. В монастыре это заклинание использовали, чтобы заучивать слишком длинные тексты, — просто подержав их перед глазами. Пришедший монах от нетерпения полупрезрительно притаптывал ногой.
— Ну? — сказал он.
— Пока через эти скалы перешли пятьдесят восемь раз по двадцать и еще четыре человека, — отвечал ему хено, все еще с закрытыми глазами, а потом раскрыл глаза и поглядел на «окно». — И это почти все. А потом они спускаются в Долину Длинных Источников, и мне их за паром не видно.
Хено постарше как-то сразу увял от этих слов. В те времена считалось, что при подсчете сил каждого «мореглазого» нужно считать за троих…
Правда, каждого монского даланга из служителей Лура тогда же считали за пятерых… но ведь их же всего пятьдесят восемь осталось теперь!
— И со стен тоже не видно, — будто вдруг подобрев, сказал старший прислужник. Даже тихо сказал. Повернулся и вышел, и дверь притворил, не хлопнув.
«Может быть, тем, кто его послал, он даже и не скажет, что я забыл считать, — подумал хено.
А еще через некоторое время — в середине третьего дневного часа — в монастыре имели возможность узнать число человек на подошедших к их берегам кораблях и просто так.
И тут нельзя не вспомнить, что ни один человек на этих кораблях ни разу — ни разу! — не сказал: мол, они отправляются брать штурмом Мону.
Нет. Как бы ни были они распалены своим противостоянием с судьбой и с Гэвином, сыном Гэвира, они все же были из племени йертан. А стало быть, люди трезво мыслящие. Во всяком случае, трезво мыслящие поверхностно.
Может быть, это трезвомыслие тоже было — «имо рэйк киннит».
Произносилось вслух только вот что — они пришли сюда поглядеть, нельзя ли сделать чего-нибудь, от чего получилась бы добрая добыча.
Поэтому на стены Моны, огибая их, смотрели так внимательно, как только могли, и сейчас тоже — не менее внимательно.
Появившись здесь, на острове, где полным-полно известняка, а есть еще и мрамор, и красивые туфы, и базальт черного с пурпуром цвета, — монахи все равно выстроили кирпичный храм, точно в долине Вирунги, куда ближайший камень надобно привозить аж с гор Хастаал.
