Ее тут же согнали — двое мужчин в широких штанах и рубахах до колен, подъехавшие на своей телеге. Третий с ними, монах, прижал кулак ко лбу, приветствуя настоятеля; миряне просто поклонились. Камни лежали здесь с месяц — запасы камней тоже истощились в это лето; и монахи разобрали на камень свои кельи, — а потом вот не спешили забирать что-нибудь обратно. Они тоже не успели еще опомниться. И то же оказались правы.
Среди этих келий были такие, о которых благоговейным молодым хено перечисляли, кто занимал их за две тысячи лет существования монастыря; были и некоторые, что больше никто не занимал, и они стояли пустыми — но все-таки, — как говорилось, — не совсем пустыми. Где-то среди камней лежала теперь и та плита известняка, на которой образовалось даже углубление там, где итдаланг Вармуна, прозванный Кидоу-Ама, Неутомимое-в-Одиночестве, прислонялся головою в то время, когда уединялся в своей келье и сидел у стены, оперевшись затылком и спиной, всегда подолгу, в одном и том же месте, в размышлениях о благом. В этой же келье однажды, уединившись для размышлений о благом, он исчез; легенда говорит, что монахи, вошедшие разыскивать его, нашли это место в стене еще теплым. И этот камень тоже послужит завтра смерти и разрушению. Зло буйствует нынче в мире; а Кужар хохочет, глядя на нашу борьбу. Некоторое время назад, перед тем, как принять решение об ответе, и после того, как, взглянув на послание, перелетевшее стену на длинной стреле, вернулся вновь к делам, за которыми застало его это послание, — некоторое время назад настоятель проговорил так:
— Есть вещь, о которой я хочу сейчас сказать. Вот мы стоим здесь, мы, полторы дюжины недостойных монахов. Все мы понимаем, что орудия убийства, которые мы готовили здесь сегодня, по-настоящему пригодны скорее для испуга. Все мы понимаем, что, если судьба благословит нас возможностью их не использовать, они не будут использованы. Но представим себе, что крайность заставила нас; и представим, что даже последние средства не помогли. Все погибло, скажете вы. Погибли эти стены и люди в них; но они уйдут чистыми, если были чисты. А мы — мы погубили свои естества навеки; и главное — погубили зря! Наступит день, когда воссотворенныс праведные и чистые войдут в небесные дворцы, предназначенные им, а вот нас — нет среди них. Взгляните — там, где беседуют мудрые и где смеются юные, где усердные видят деревья в своем саду, приносящие тучный плод, где бормочут под яблоней потоки Иннины, услаждая слух отдающихся любви,
С его последними словами в кузнечный двор пришла тишина, только шипение горнила говорило в ней, и шипение воздуха, вырывающегося из сопла.
— Но утешьтесь, — сказал настоятель. — Мы не погибнем, если случится то, о чем я говорил.
Мы не погибнем, ибо мы уже погибли. Утешьтесь, — сказал он. — Мы уже погубили себя, потому что б ы л и г о т о в ы пойти на это. Им готовили это; и духи-помощники Кужара вились среди нас и нашептывали свои советы.
«По-твоему — это утешение?!» — через закрытую для остальных мысленную связь воскликнул итдаланг из служителей Свады, прозванный Растворение Среди Мудрости за познания мудрости книг. Конечно, он тоже был здесь. И тот самый трактат, выисканный им в библиотеке, был здесь — укреплен на подставке, раскрытый на странице с концом описания и рисунком под ним.
«Да, я считаю, что это утешение, — мысленно ответил настоятель. — Человеку легче, когда ему кажется, что все решено. Самоубийца улыбается, приготовив веревку, и несколько последних дней ходит самым свободным и счастливым человеком на земле».
В это время он обводил стоящих перед ним глазами.
— Даланг, — сказал он вдруг, обращаясь к кузнецу. — Мои уши слышали, что некоторое время назад ты сказал: «Это всего лишь наши естества!» Верно ли это, даланг из служителей Лура?
«Из служителей Лура» его голос подчеркнул едва-едва заметно, но заметно.
— Да, — откликнулся тот. — Я сказал.
— Это всего лишь мы, — согласился настоятель. — Но этой обители лучше погибнуть, не осквернив своей чистоты, чем жить ценой нашей жертвы — ценой нескольких лишних капель горечи в бессмертном кубке раоши и лишней ухмылки Тьмы. А теперь спросите меня — почему же тогда мы все-таки делаем это? Спросите меня. Спросите меня, и я отвечу, — сказал он. — Я отвечу: «не знаю»… — Даланг, — сказал он. — Я когда-нибудь задавал тебе вопрос, что ты знаешь о ереси?
— Никогда, — сказал кузнец.
— И не задам;
Настоятель помолчал еще мгновение.
