Световых люков в Храме нет. В то время, когда Преемник Баори вошел внутрь, и светильников там горело очень мало. До ночной службы оставалось еще столько времени, сколько нужно, чтобы в часах утекло на два пальца воды.
Несмотря на то что двери Храма были открыты, люди почти не заходили туда. Идя по темному проходу, грубо вырубленному в толще стены, настоятель не повстречал никого, да и не мог повстречать.
В дни выноса Огня этот проход тоже был темным. В нем гасили даже те светильники, что обычно были здесь для удобства монахов. Это символ — путь Огня через падение в Темноту. Потом проход резко сворачивал и начинал подниматься — не лестница, а просто медленный подъем по широкому кругу. За поворотом тускло желтели полосы света от лампы на стене. Следующая зажженная лампа была шагов через сорок, и следующие сорок шагов выводили уже на круговую террасу, обводящую главный зал; через ограждение галереи был виден розоватый язычок пламени над алтарем — но чтобы спуститься туда, настоятелю нужно было еще частично обогнуть храм, до лестницы с южной стороны.
Он шел по галерее, мимо исчезающих меж статуями проходов и лестничек, ведущих в комнаты еще более узкие и малоизвестные; он шел, а тень его плясала по лицам царей, и древние владыки загорались вновь своим чуть заметным тяжелым золотым блеском, и черно-алый свет просыпался в их глазах, когда Преемник Баори проходил мимо и не закрывал больше от них свет Чистого Огня.
Прошли столетия, давно сами властители распались в хаосе, никто и не вспомнит теперь, каковы были они лицом и какие в их времена носили одежды. Но изображения, что жертвовали они монастырю, тщась приблизиться к Огню, который вечен, — их изображения все еще здесь… разрушается мир, как стекло, оплывает даже золото, металл Вечности, в огненной сущности своей, все в мире погибает непрерывно, как течение времен, — о чем же вы думали, безумные владыки, на что надеялись, соперничая дарами друг с другом и с предками, ставившими статуи — вот точно такие, каменные только — в святилищах какой-нибудь горы Миоду? Какие тщеславные надежды бродили у вас на уме?
Тончайший туман, витающий в мыслях Модры. Вот единственная вечность, доступная человеку, — но и она не в мире, где ничто не вечно, а за пределами его.
Настоятель был монахом уже не первую сотню лет. Поэтому, когда он обратился существом к своему богу, стоя перед алтарем Огня, в нем не было бессильных слов, и мыслей, и ничтожного трепыхания желаний и чувств.
И его разговор
Он был монахом уже не первую сотню лет. Это неудивительно — в череде Преемников Баори, протянувшейся на две тысячи лет с лишним, нынешний Преемник был четырнадцатым.
Пока он там стоит, взглянем еще раз на галерею, где замерли цари и могущественные князья, и даже несколько тиранов с Иллона. По этой галерее можно было бы писать летопись окрестных островов, перечисляя события и династии. И странное дело: здесь можно было заметить статуи тех, о ком память наиболее недоброю осталась у людей, возвышались и статуи поболее. Монахи принимали и их тоже. В самом деле, что такое это золото? Да, что оно такое? Всего лишь память. Всего лишь труды искусных мастеров, чьими руками сделались лица почти узнаваемы, а доспехи почти грозны. Всего лишь прошлое.
Да, монастырь на острове Мона мог бы заплатить тот выкуп, который назвала сегодня пропевшая над стеною длинная стрела. Мог бы — если бы вынул из галереи вот эти статуи, если бы продал чеканные сосуды для огня и для хима-раоши, песты для обрядов, привезенные еще из Вирунгата, и «лопатки для разгребания огня» итдалангов, и потом еще — ибо этого не хватило бы — сокровища всей библиотеки, и свитки и ширмы с чередами картин, в которых искусные мастера передавали смысл изящных или толкующих Учение книг, — и если бы нашелся кто-то, имеющий средства это купить, ибо ни один пират на свете не станет брать выкуп книгами (разве что драгоценными оправами от них), — и главное, если бы нашелся кто-нибудь на свете, достаточно сведущий, чтобы увидеть в этом сокровища, а не кожаный и шелковый хлам! И если бы этот кто-то нашелся достаточно быстро.
Были и другие способы заплатить, столь же вероятные. Да, кстати, и библиотека Моны теперь не могла похвалиться оправами своих книг и свитков в эмалях и золоте — их увезли недавно корабли — тоже с черными парусами.
— Я очень люблю мир, когда я дома!.. — сказал Сколтис.
А им самим этого мира оставалась всего половина часа — самого короткого часа, какой можно намерять в день зимнего Солнцеворота.
Всего половина часа, всего половина — а потом слова взорвались, как снаряды с горящим земляным маслом, и Дейди Лесовоза держали четверо, держали и боялись не удержать.
— Да вы — Дом Ястреба — войны, что ли, захотели? — крикнул тогда, трепеща от гнева, Ганейг, сын Ганафа, внук Сколтиса Серебряного, и его полумальчишеский голос зазвенел высоко и страшно, как крик хищной птицы. — Здесь — и сейчас?
