В боевике Андрея Воронина «Слепой. Один в темноте» перед ФСБ вновь встает проблема, решить которую под силу одному только Глебу Сиверову по кличке Слепой. Герой вступает в смертельную схватку с преступниками, и выхода как будто нет… Но он пройдет все испытания. Он выйдет победителем в дуэлях со смертью…
Проснувшись, он испытал легкое беспокойство, поскольку не понял, где находится.
Это чувство легкой дезориентации в пространстве, наверное, знакомо каждому. Вы просыпаетесь в гостиничном номере или на диване в собственной квартире (после ссоры с женой, например, а то и просто после лишней бутылки пива, выпитой перед телевизором во время футбольного матча) и в течение какого-то промежутка времени не можете сообразить, где и, главное, каким образом очутились. Чтобы его испытать, достаточно просто улечься спать на другой стороне кровати или перевернуться ногами к изголовью, а потом проснуться в темноте или хотя бы при неполном освещении. Вы протягиваете руку, нащупываете пустоту там, где всегда была стена, и, еще не проснувшись до конца, понимаете: я не там, где привык (а значит, должен) находиться.
Дезориентация в пространстве вызывает легкий испуг, за которым следует адреналиновый выброс, прогоняющий остатки сна и мгновенно расставляющий все по своим местам: вы осознаете, где находитесь, вспоминаете, каким ветром вас сюда занесло, и успокаиваетесь.
В данном конкретном случае ничего подобного не произошло. То есть дезориентация, испуг и выброс в кровь энного количества адреналина имели место быть и последовали друг за другом в строгой, установленной самой матерью-природой очередности. Только вот ситуация от этого нисколько не прояснилась.
Вокруг него царила кромешная тьма, не разжиженная ни единым лучиком света. Тишину нарушал доносящийся со всех сторон разноголосый, то глухой и мягкий, то звонкий и отчетливый, перестук капель. Воздух был сырым и зловонным, а в бок, на котором он лежал, больно врезалось что-то твердое и угловатое. Словом, где бы он ни находился, его спальней это место точно не являлось.
Попытка переменить позу вызвала новый испуг, настолько сильный, что это уже смахивало на панику: оказалось, что руки у него связаны за спиной и, судя по ощущениям, стянуты с лодыжками, да так, что пошевелить он мог разве что головой. Он хотел крикнуть, но из заклеенного липкой лентой рта вырвалось только сдавленное мычание. На пробу несколько раз дернувшись и убедившись, что стягивающие его путы накладывал настоящий мастер своего дела, он прекратил бессмысленную (и притом весьма болезненную) возню и попытался хоть как-то разобраться в том, что более всего напоминало кошмарный сон.
Несколько глубоких, на все легкие, вдохов и выдохов помогли вывести из крови излишек адреналина и подавить панику. Мысли перестали беспорядочно скакать в охваченном ужасом и недоумением мозгу, и лежащий на сыром и грязном бетонном полу связанный человек, хоть и с трудом, но все же заставил себя вспоминать по порядку и рассуждать логически. В конце-то концов, он считался очень неплохим программистом, и логика была для него всем – и хлебом насущным, и основой мировоззрения, и любимым коньком.
Он отлично помнил минувший день – скажем так, до какого-то момента. Воспоминания о нем были похожи на луч прожектора, который, исходя из некой четко обозначенной в пространстве и времени точки – семь утра, спальня, кровать, звонок будильника, посещение санузла, утренний кофе – тянулся вдаль, постепенно становясь все шире и слабее, пока окончательно не терялся в темноте. Он позавтракал, добрался до работы, провернул давно наклевывавшуюся выгодную сделку, получил (вот нежданный сюрприз!) электронное послание от Мальвины и наконец-то назначил ей свидание. Соплячка две недели дразнила его игривыми записочками, регулярно приходившими по электронной почте, под различными предлогами уклоняясь от личной встречи. Между тем упомянутые записочки содержали такие намеки, такие двусмысленности, что он иногда начинал сомневаться: полно, да в самом ли деле ей всего двенадцать лет? Если да, то она либо чересчур хорошо развита даже для представительницы своего перекормленного информацией поколения, либо, наоборот, до того глупа, что сама не понимает, о чем пишет, с чем шутит и какими вещами играет.
И то, и другое было весьма неплохо, разве что продвинутая нимфетка, точно знающая, чего хочет, могла не удовлетвориться кульком конфет или поездкой в автомобиле. Чрезвычайно распространившийся в последние десятилетия всеобщий меркантилизм, в том числе и детский, слегка удручал: новую сексуальную игрушку уже нельзя было увлечь ролевыми играми или просмотром видеофильмов, да и запудрить мозги пустой болтовней нынешнему подростку уже не так легко, как прежде. А с другой стороны, там, где все решают деньги, с людьми гораздо проще договориться – надо только знать, что почем, и уметь торговаться.
