На шелест в дверях она обернулась и прикусила губу, глядя на Женю со странным раздражением: «Ну вот, увидел!» и тревогой. Мужчина в кресле не шевельнулся, сидел неподвижным изваянием, и удивлённый Женя чисто машинально сказал:
— Здравствуйте.
Ирина встала с большой папкой в руках, покосилась на сидящего, а потом вздохнула, глядя на Женю.
— Он не ответит. Это мой брат. И… третий глухарь.
Женя опять машинально нащупал на кисти браслет и только после этого движения подошёл к сидящему. Вгляделся в лицо, равнодушное и больше похожее на лицо статуи… Ну да. Волосы у обоих светло-русые.
— Это про него ты сказала, что я могу помочь, но не захочу? — медленно спросил он.
— Немного не так, но в целом… — Она запнулась и отвела глаза. — Я видела, каково тебе, когда ты впадаешь в транс автописьма. А ведь там только упыри. Я просто подумала, каково тебе будет, если ты… — Она снова глубоко вздохнула и бесцветно предложила: — Пойдём в другую комнату. Там стол удобный.
Когда он вошёл в этот зал следом за нею, она стояла у стола, шуршала листами, но выглядела как-то так, что он немедленно подошёл, сбросил наконец куртку и осторожно положил ладони на её напряжённо приподнятые плечи.
— Сначала найдём Нину Григорьевну. Потом попробуем с братом. Как его зовут?
— Гриша, — прошептала она, и её плечи вздрогнули под его руками. — Григорий.
Чувствуя себя обескураженным Карлсоном («Спокойствие! Только спокойствие!»), Женя промолчал, не умея утешать, но руки на её плечах держал, пока они не опустились. Когда понял — успокоилась, обошёл её взглянуть на стол.
— Карандаши есть?
Она кивнула, не глядя.
— Вот.
Она дала ему выбор — цветные карандаши или акварельные мелки. Выбором он воспользовался. Карандаши отодвинул, мелки высыпал из пачки.
— А, ещё фотку Нины Григорьевны, — вспомнил он. — На всякий случай.
Ещё она включила люстру и добавила к нему настольную лампу, направив поток света строго на лист акварельной бумаги. Несмотря на общий свет, казалось, что стол очутился в замкнутом пространстве. Когда всё было готово, Ирина без слов отошла в сторону, откуда виднелся стол с листами, а Женя снял браслет. Некоторое время колебался, какой мелок брать…
Автописьмо нахлынуло волной, накатывающей заметным холодком. От стола Женю отшатнуло ненадолго, а потом он свободно склонился над ним, балансируя на грани между беспамятством и реальностью, прорывающейся мгновениями осознанного контроля за тем, что он делает и как это выглядит на листе. Пропало всё, кроме чувствительного подёргивания мышц. А ещё в мгновения просветления он успевал поразиться возникающему рисунку.
Из-под быстро чередующихся разноцветных мелков возникало нечто странное. Женя поймал осознанную секунду — увидел, скосившись на движение, изумлённое лицо Ирины при взгляде на лист. Такого она точно не ожидала. Впрочем, как и он…
На листе появлялась странная округлая большеглазая птица — с круглой же головой и маленьким кривым клювом. Такие же округлые крылья распялены — нет, не распялены, а будто вывернуты. Странно, но за рисунком птицы Женя чётко видел Нину Григорьевну… Новый провал в мутный туман — и новое понимание: это сова. Да, он старательно вырисовывал сову. Серые, чёрные и белые мелки — оперение. Потом жёлтые и коричневые — глаза, клюв и когти. Потом он схватил красный мелок и старательно замазал полкрыла, словно ставя яркое пятно. Словно ставя клеймо?..
Внезапно пальцы вцепились в чёрный уголь — Женя машинально отметил, что уголь у Ирины из лучших — чешский.
Провал сознания — из которого на этот раз он выбирался трудно и тяжело дыша. А потом увидел, что делает: ломаными и дёргаными линиями заштриховывает сову, порой скользя углем по мелковым следам. Ирина, уже не боясь помешать, стояла у стола и с беспокойством следила за порывистыми движениями его руки.
Уголь продолжал зачёркивать сову, когда левая рука Жени будто без его желания схватила следующий лист.
Уголь отброшен. Снова мелки — по чистому пока и белому… Лист за листом. Волк, словно бездыханно лежащий на боку; змей, чьи кольца бессильно распустились; медведь, всем телом, плашмя, словно рухнувший с вершины обрыва; лисица носом в луже чёрной жидкости; чайка с изломанными крыльями; кажется — горностай, чью зимнюю белую шкурку пятнают тёмные подпалины; ворон с безжизненно мутными глазами и окровавленным клювом; ещё одна хищная птица с переломанными крыльями — и всех их безжалостно зачеркнула чёрная паутина, сквозь которую краснели яркие пятна…
— … Акварельной бумаги больше нет, — донёсся до сознания виноватый голос, когда левая рука лихорадочно шарила по столу в поисках следующих чистых листов.
В ушах оглушительно звенело, и этот звон уходил томительно и болезненно. Женя сглотнул несколько раз, чтобы прийти в норму. Проморгался, чтобы убрать мутную плёнку и чтобы сухие от напряга глаза начали видеть. С силой потёр лицо ладонями. Взглянул на листы. Выбрал два.
