«Примерно десять градусов вправо от метки, — говорил Колючий, — там, где деревья пониже, будет железная крыша. На крыше слуховое окно, рядом с ним голубятня — такая, знаешь, квадратная будка из досок и проволочной сетки, если ты вдруг не в курсе. Каждый день в девятнадцать часов плюс-минус пять минут он выбирается на крышу покормить голубей. Чудит мужик! Солидный человек, немолодой уже, при чинах и регалиях, а до сих пор, как пацан, с голубями возится…» — «Может себе позволить», — заметил Лысый. «И то верно, — вздохнув, согласился Колючий и деловито закончил: — В общем, там его и вали. Сразу, как возьмешь на мушку. И — ходу».
Железная, покрытая свежей алюминиевой краской четырехскатная крыша виднелась над зелеными макушками деревьев раскинувшегося напротив, через шоссе, лесопарка. До нее было метров сто — сто двадцать. На крыше, слева от слухового окна, действительно виднелось нелепое сооружение прямоугольных очертаний — надо полагать, та самая голубятня, потому что ничем иным эта взгроможденная на верхотуру куча хлама быть просто не могла. Сняв с винтовки прицел и поглядев в него, как в подзорную трубу, Григорьев убедился, что ошибки нет: это действительно была голубятня, внутри которой сидели на насестах, плескались в мелких жестяных корытцах и клевали с пола какой-то корм с полсотни голубей. От слухового окна к голубятне вело что-то вроде помоста из потемневших от старости досок. Глядя на это сооружение, тридцатипятилетний майор усомнился в своей способности спокойно, как по бульвару, прогуляться по этой проложенной на десятиметровой высоте козьей тропке. А между тем, по ней ежедневно прогуливался куда более пожилой и солидный человек внушительной комплекции, каковую комплекцию, к слову, еще надо было пропихнуть через узкое слуховое окно — сначала туда, а потом обратно. Вот уж, действительно, охота пуще неволи!
Впрочем, Лысый был прав: этот человек мог позволить себе многое из того, чего не могли другие. Например, отгрохать трехэтажный особняк в лесопарке недалеко от центра и жить себе в нем припеваючи, не опасаясь, что в один далеко не прекрасный день компания судебных приставов выставит его со всеми пожитками на улицу. На таком фоне маленькая прихоть наподобие голубятни просто терялась, как теряется в огромной Москве только что сошедший с душанбинского поезда молодой таджик без документов и знания русского языка.
Посмотрев на часы, майор вернул прицел на рамку казенника и дослал в ствол винтовки патрон. Было без двенадцати семь — или, выражаясь языком Колючего, восемнадцать сорок восемь. Решительный миг приближался, и на майора Григорьева неожиданно снизошло полное, безмятежное, абсолютное спокойствие. Это было чувство, которое можно испытать только в самые первые секунды после пробуждения от мирного, приятного, не прерванного звонком будильника или мобильного телефона сна — солнечным субботним утром, в чистой мягкой постели, до того, как разнежившийся мозг окончательно проснется и вспомнит, что сейчас придется вставать, чистить зубы, бриться, завтракать и везти пятилетнего Витьку через пол-Москвы в давно обещанный зоопарк.
Именно так майор вдруг почувствовал себя в эту минуту: словно не стоял на одном колене, прильнув щекой к винтовочному прикладу и готовясь всадить пулю в человека, после смерти которого спецслужбы трижды перевернут вверх дном всю Москву, а только что проснулся в своей постели и с громадным облегчением понял, что все кошмарные события последних дней ему просто приснились.
Наверное, все дело опять было в подсознании. Оно, подсознание, часто подсказывает мудрые, единственно правильные решения. Пока майор терзался сомнениями, его подсознание все взвесило, оценило и выдало окончательный, не подлежащий обжалованию и пересмотру вердикт: выстрелить проще, чем не стрелять.
Майор не принимал в расчет одного: он был трус, и голосом его подсознания всегда говорила трусость. Впрочем, если бы он это понимал, от этого бы вряд ли что-нибудь изменилось.
Слуховое окошко открылось, блеснув в глаза красным огнем отраженного заката. Григорьев плотнее прижал к плечу скелетный приклад СВД и старательно зажмурил левый глаз, приникнув правым к одетому в мягкое резиновое колечко окуляру прицела.
Окно распахнулось настежь, и оттуда на деревянный настил бочком, со змеиной грацией циркового акробата выскользнул молодой, совершенно незнакомый майору Григорьеву парень в застиранной желтой футболке и потрепанных джинсах откровенно рабочего вида. Сидя на корточках, он пошарил рукой в оконном проеме, вытащил оттуда красное пластмассовое ведро — надо понимать, с кормом, — выпрямился и легко, как по бульвару, зашагал к голубятне по узкому дощатому настилу.
В это мгновение Григорьев его чуть не застрелил. Потом, когда напрягшийся на спусковом крючке палец немного расслабился, и его удалось вынуть из-под предохранительной скобы, майора охватила паника: что происходит?! Что это — случайность? Провал? Как же теперь быть, и что, интересно знать, он скажет своим новым деловым партнерам — Колючему и Лысому?