Священная река живая. Она впадает в сонный океан, ибо там заканчивается все живое. Любовник — демон, потому что его нет. Дворец любви находится меж льдов, ибо таков удел всех дворцов любви: со временем они холодеют, а потом тают, — и что тогда? Ты вся мокрая. Гора Абора — родина Абиссинской девы, дева поет о ней, потому что не может туда вернуться. Голоса праотцов возвещают войну, потому что они никогда не затыкаются, и терпеть не могут ошибаться, а война рано или поздно неизбежна. Если я не права, поправьте.
Пошел снег — сначала мягкий и пушистый; потом жесткая крупа, иголками коловшая кожу. Солнце садилось днём, а кровью умытое небо перекрашивалось в снятое молоко. Из труб, из набитых углем печей вился дымок. Лошади, запряженные в хлебные фургоны, оставляли на мостовых бурые дымящиеся кучки, быстро застывавшие на морозе. Ими швырялись дети. День за днём часы били полночь, и каждая полночь — иссиня-черная, усеянная холодными звездами, и среди них светилась костяшка луны. Я смотрела на улицу из окна спальни сквозь ветви каштана. И выключала свет.
Бал назначили на вторую субботу января. Мой костюм, весь переложенный папиросной бумагой, принесли утром в коробке. Считалось хорошим тоном взять костюм напрокат у Малабара, а не шить специально — слишком много чести. Почти шесть вечера, я примеряла костюм. Лора сидела у меня в комнате; она часто готовила здесь уроки или делала вид, что готовит.
— А кем ты будешь? — спросила она.
— Абиссинской девой, — ответила я. Неясно, чем заменить цимбалы. Может обмотать банджо лентами? Потом я вспомнила, что единственное банджо, какое я видела в жизни, лежит на чердаке в Авалоне — осталось от покойных дядьев. Придется обойтись без цимбал.
Я не ждала, что Лора назовет меня красивой или хотя бы хорошенькой. Она никогда так не говорила, не мыслила в таких понятиях —
— Не очень-то ты Абиссинская. Абиссинки блондинками быть не могут.
— С волосами ничего не поделаешь, — ответила я. — Это Уинифред виновата. Надо было устроить бал викингов.
— Почему они все его боятся? — спросила Лора.
— Кого боятся? — не поняла я. (Я не видела в стихотворении страха — только наслаждение.
— Послушай, — сказала Лора. И прочитала с закрытыми глазами:
— Вот видишь, его боятся, — сказала она. — Но почему?
— Лора, я правда понятия не имею, — ответила я. — Это просто стихотворение. Никогда точно не скажешь, что оно значит. Может, они решили, что он безумен.
— Это потому, что он слишком счастлив, — сказала Лора. — Напоен млеком Рая. Когда ты слишком счастлив, люди пугаются. Поэтому, да?
— Лора, не приставай ко мне, — отмахнулась я. — Я не могу знать все. Я же не профессор.
Лора сидела на полу в школьной клетчатой юбке, сосала палец и разочарованно смотрела на меня. Последнее время я часто её разочаровывала.
— Я на днях видела Алекса Томаса, — сказала она.
Я быстро отвернулась, поправляя перед зеркалом вуаль. Зеленый атлас меня не красил: голливудская женщина-вамп из фильма про пустыню. Утешало, что и другие будут не лучше.
— Алекса Томаса? Правда? — переспросила я. Следовало сильнее удивиться.
— Ты что, не рада?
— Чему не рада?
— Что он жив, — сказала Лора. — Что его не схватили.
— Конечно, рада, — ответила я. — Только никому не рассказывай. Ты ведь не хочешь, чтобы его выследили.
— Могла бы не говорить. Я не маленькая. Я ему поэтому и не помахала.
— Он тебя видел?
— Нет. Просто шел по улице. Воротник поднял, и шарф по самый подбородок обмотал, но я его узнала. Руки в карманах.
Когда она сказала про руки, про карманы, острая боль пронзила меня.
— Где это было?
— На нашей улице. Он шел по той стороне и смотрел на дома. Мне кажется, он нас искал. Наверное, знает, что мы тут живем.
— Лора, — сказала я, — ты что, запала на Алекса Томаса? Если так, тебе следует выбросить его из головы.
