Как бы мне ни хотелось продолжить разговор про Скотта, я прекрасно понимала, что Джесс этого не допустит. Тот факт, что она рассказала мне про кольцо, уже можно считать небывалым прорывом. Но не все сразу. Стоит нам занять один из свободных столиков у окна, и я отчетливо вижу, как Джесс меняется в лице: на смену растерянной и опустошенной женщине, какой она была на корте и по дороге сюда, приходит яркая, живая кокетка и хохотунья. А это означает только одно – тема Скотта снова закрыта. Снова на неопределенный срок.
По традиции мы заказали напиток дня, как только вошли в «Гибсон», и пару минут спустя официант ставит на наш стол две клубничные «Маргариты». Джесс тут же притягивает к себе свой бокал и, покрутив трубочкой, делает пробный глоток.
– Недурно, – сообщает она, задумчиво шагая кончиками пальцев по тонкой стеклянной ножке. – Но самая вкусная – это та, которую я заполучила обманом, помнишь?
Благо у нас не так много было постыдных эпизодов в юности, а потому мне не нужно напрягаться, чтобы на мгновение вновь провалиться в тот памятный предрождественский вечер. Нам было не больше семнадцати, но, по ощущениям и взглядам на жизнь, мы казались себе уже такими взрослыми и опытными. Общение с тупоголовыми сверстниками тяготило, ведь у них на уме были только секс и алкоголь. Другое дело – студенты колледжа, без пяти минут банкир и архитектор. Кажется, их звали Дилан и Боб, хотя, возможно, это просто попытка моего мозга романтизировать события тех лет и наделить их хоть каким-то смыслом. Единственное, в чем я уверена, так это то, что в тот вечер мы с Джесс попали на дискотеку по поддельным документам и головокружительно танцевали и до хрипоты в горле орали с новыми знакомыми «Достучаться до небес»[2]. А после они дерзко рассуждали о будущем, критиковали Буша-младшего и угощали нас арбузной «Маргаритой». Правда, из нас двоих это Джесс успела сделать пару глотков, а наказание и запрет на дискотеки заработала я.
– Ты помнишь лицо Винса, когда он нас увидел?
– Удивительно, что его запомнила ты, на тебя-то он смотрел так только единожды, а вот я терпела его нападки и нравоучения еще месяца три, не меньше.
– Ну и что, зато нам было весело, и теперь есть что вспомнить и есть, с чем сравнить, – говорит Джесс, делая еще один глоток «Маргариты». – Кстати, как вы? Закопали топор войны?
– Мы и не воевали, просто не общались.
– Это все лирика, рассказывай, как у вас дела?
– Вроде неплохо, во всяком случае мы оба стараемся восполнить пробелы, – отвечаю я, глядя в окно.
Светит яркое солнце, но тепла его совсем не чувствую. Слегка поежившись, набрасываю на плечи пальто.
– Я недавно сходила на день рождения племянников. Было здорово.
– Клаудия, наверное, счастлива.
– Не то слово.
– Она звонила мне на прошлой неделе.
– Мама? – спрашиваю я, испытывая неприятное чувство тревоги.
– Я тоже удивилась. Сначала даже испугалась, думала, может, что-то у тебя стряслось, но она быстро меня успокоила.
– Что она хотела?
– Вот так прям сразу в лоб? Не хочешь послушать про ее пожелания о том, как мне было бы лучше жить и как я впустую трачу свою жизнь?
– Джесс, мне очень жаль. Она иногда бывает невыносима, – мямлю я, пытаясь подобрать нужные слова, но их нет. У этой выходки нет оправдания. – Я с ней поговорю…
– Знаешь, сначала я разозлилась, даже прокручивала в голове парочку колких ответов, но вовремя поняла, что она звонила ведь явно не ради ценных советов мне, – играя трубочкой, хмыкает Джесс. – Она попросила достать на премьеру один дополнительный билет для тебя.
– В смысле, дополнительный билет?
– Для Ника. Твоя мама хочет, чтобы он непременно составил тебе пару, – улыбаясь, сообщает мне Джесс. – Полагаю, это должен быть сюрприз, поэтому не выдавай меня, пожалуйста.
От бессильного возмущения я закатываю глаза, испуская странный мучительный стон.
Я выхожу из вагона метро на станции «Юнион-сквер», чтобы пересесть на зеленую ветку и продолжить свой путь домой, но, едва оказавшись на перроне, будто попадаю на импровизационное выступление. Высокая темнокожая женщина с роскошной копной волос и пышными формами, ритмично покачивая бедрами, заводит уставшую после рабочего дня толпу, приглашая присоединиться к ней и прожить известный хит Уитни Хьюстон «Я хочу танцевать с кем-то»[3]. В ней столько энергии и страсти, что я вижу, как люди замедляют шаг, образуя вокруг нее живое кольцо, частью которого неожиданно для себя становлюсь и я.
«О, я хочу танцевать с кем-то. Я хочу ощутить чей-то жар», – поет она с призывом, не обращаясь ни к кому конкретно, но при этом, очевидно, рассчитывая на поддержку собравшихся. Молодой парень снимает и бросает свою куртку к стене и тут же присоединяется к ней. Они вместе танцуют и поют в один микрофон, а толпа зевак начинает хлопать в такт. Я охотно присоединяюсь к ним, мне нравится хотя бы на мгновение отвлечься от своих тягостных дум и просто насладиться красивой песней и ярким зажигательным исполнением.
