Позже, когда у костра остается несколько человек, бывших в тот страшный вечер в Праге, Ян Рогач встряхивает светлой головой и произносит с вызовом:
— А знаете ли вы, любезные братья и сестры, чем еще, по мнению немилых нашему сердцу пражан, опасен брат Жижка? Известно, что не уйти от него живым ни врагу… ни другу. Вон, милый брат Николай попробовал было рассориться с ним — но далеко не уехал.
— Не уехал, — медленно повторяет Жижка.
«Не уехал», — наверняка думают остальные. Каждый день брат Николай с ними. Кто совет его припомнит, кто шутку, а кто — такие вот стылые вечера, когда он читал поэму Данте…
Любош украдкой глядит на Жижку, потом на Рогача. Каких еще пересуд они наслушались, но не о дьяволе, а очень даже земных? После смерти Николая из Гуси первым гетманом сделался Жижка, вторым же — Ян Рогач.
В снежном сумраке чудится Любошу красивый призрак с черными, лихо закрученными усами.
В лето господа 1421-е, в месяце марте
Вешнее солнце подтопило высокий сугроб, и теперь оттуда торчит почерневшая мертвая рука.
— Не трогайте! — требует Давид.
Он осматривает руку, выискивая признаки чумы или же другой опасной болезни. По видимому, не находит и просит помощи двух-трех братьев. Любош берет лопату, и вскоре из-под снега достают пять крестьянских трупов. Кажется, их зарубили мечами. Но как понять, крестоносцы, панские люди из Хомутова или, наоборот, кто-то друзей Табора?
Мужчины отворачиваются, пропуская к женским телам Иву и еще одну сестру.
— Изнасиловали, — буднично говорит Ива.
Значит, скорее всего, крестоносцы. Паны, верные римской церкви, реже творят подобные мерзости. А сами табориты, могущие и сжечь, и запытать врага, на женскую честь не покушаются.
Трупы относят к подножию холма, где прикрывают их лапником и камнями. Привычное по холодам дело — не рыть же мерзлую землю.
У изнасилованной девочки разбитые губы, так и застывшие, с припухлостью и черной корочкой крови. Ей, должно быть, пятнадцать или шестнадцать. Любош прикрывает ее лицо пушистой еловой веткой, лишь чуть вздыхая об этой несчастной судьбе.
Привычное дело. Еще прошлой весной, после поражения на Витковой горе, войска Сигизмунда срывали свою злобу на всех без разбора чехах. Свои же, чешские паны не отставали, усердно истребляя таборитов и даже более безобидных чашников. Походя забитых крестьян, конечно же, никто не считал.
Впрочем, и своим убийствам счет уже не вели. Как сегодня Любош помнит слезные мольбы тех монахов, которых сожгли они в замке Раби. Сколько было после? Пока пламя пожирало крепости, монастыри и тела, лед накрепко сковывал души.
Нынче они держат путь к городу Хомутову, богатому и надежному приюту своих врагов. Становятся лагерем — отдохнуть после утомительного марша по ухабистым, в снегу и в грязи, мартовским дорогам. Вечером к одному из костров приходит старик. Свой, из Табора.
— Слыхали, братья? — говорит он с яростью и печалью в нетвердом голосе. — Брата Громадку пытали на колесе, а потом сожгли. А с ним схватили да поволокли в Кутну Гору наших братьев и сестер. Кого в шахту, кого на костер. Кто рассказывал, что триста душ, а может статься, и семьсот. Поверили панам! Сдали город, чтобы выручить своих женщин и детей. Паны дали слово не трогать. Не сдержали. Мол, ни гроша не стоит слово, какое дается еретикам!
Ледяная корочка на сердце дает трещину. Рядом каменеет всем телом и сжимает кулаки Вацлав. Уж он-то помнит Кутну Гору. Знали ее по богатым серебряным шахтам, а в последние годы узнали по шахтам, в которых погибли сотни, если не тысячи верных последователей светлой памяти магистра Яна Гуса.
Жижка подает старику миску с кашей. Потом берет в руки свой шестопер и внимательно его разглядывает. Спрашивает у брата:
— Что, Ярослав, не помнишь ли, сколько раз мы брали Прахатицы?
— Дважды.
— Дважды. В первый раз — не добили. Не растолковали доходчиво, с какой стороны божья правда и что не след бы разорять крестьян да сжигать чашников. Со второго раза они вроде бы поняли.
Любошу не нужно прикрывать глаза, чтобы ярко вспомнить храм, забитый пленниками и охваченный огнем. Жижка меж тем оглядывает своих братьев и сестер черным от гнева глазом:
— Так что, в Хомутов тоже дважды ходить будем? Или за один раз управимся?
Дальше со всей страстью спорят и обсуждают, как быть с горожанами. На что смотреть: на пыл, проявленный в бою, на прошлые заслуги, на имущество… Давид просит слова:
— Брат Ян, знаешь ли ты, что в Хомутове живет немало евреев? Они не занимают сторону римской церкви, но и оставить город не могут. Тебе известно: моему народу нелегко найти себе пристанище, да и не все табориты их жалуют. Отпусти их с миром.
— Поглядим, — безжалостно отвечает Жижка. — Если твои евреи не помогают прямо римской церкви или же проклятому дракону Сигизмунду, это еще не значит, что они другим образом не грабят чешский народ. Поглядим. Поступать будем по справедливости.
Спрашивает Ярослав:
— Женщин и детей выводим, как обычно?
