Они покидают замок. Высокие каменные стены кое-где повреждены пушками. Над ними стелется густой черный дым. По долине разбросаны деревни, которые с нынешнего дня перестанут платить дань, как панам, так и римской церкви.
Монахи, верные этой церкви, громко стенают, моля о пощаде. Ян Рогач рассказывал: его дядя сопровождал магистра Яна Гуса на собор в Констанце и доподлинно знал, что магистр шел на костер совсем иначе. Ну что ж… Не всякому хватает мужества перед лицом лютой смерти.
Любош не дает себе отвернуться. Не закрывает уши. Лишь комкает в руке рыжую потную гриву.
Догорают внутренности могучего замка Раби. Возле его стен ярко, до слепоты, полыхает костер, в котором уже никто не кричит. Божьи воины стоят вокруг, будто вросшие в землю, страшные и справедливые. И страшнее всех — одноглазый рыцарь, словно припорошенный пеплом.
В Таборе перед походом они причащались хлебом и пили вино из братской чаши. Только на грешных губах Любоша чистое вино стало ядовитой горечью. Он ужасается свершенной казни. Он любуется, до рези в глазах любуется самым прекрасным на свете человеком, которого хотел бы осыпать постыдными поцелуями.
В лето господа 1420-е, в конце месяца мая
Ночь нынче темная. Ущербный месяц прячется в облаках, а когда выныривает, мало помогает идти по узким перегороженным улицам Праги. Любош едва не спотыкается об очередную цепь. На него чуть не падает Ива. Оба замирают, прислушиваясь. Нет, кажется, никто не заметил, как скрипнула цепь.
Третьего дня в Прагу вступило войско из Табора, с тем, чтобы не оставить братьев своих и сестер в трудный час испытания. К Праге шли крестоносцы, а во главе их был красный дракон, король венгерский Сигизмунд, который желал занять чешский трон. Да не просто занять. Вместе с тем он хотел притеснить всех гуситов, а также вернуть священникам и немцам их имущество.
Напуганные пражане призвали на помощь Табор. И Табор явился.
Правда, в пути первый и второй гетманы, побывавшие во многих странах и битвах, по-простому, по-солдатски рассказали, что такое для бедного люда крестовый поход.
— Для доблестной конницы какое главное развлечение? — усмехался Николай. — Потоптать вооруженных кольями, дурно организованных крестьян. А не найдут крестьян, так потопчут поля.
— А если найдут крестьянок, — подхватил Жижка, и седой ус его презрительно дернулся, — так тоже потопчут. По-своему. Ну а дети… Кто когда считал крестьянских детей?
Так шли они к Праге. Изредка беседовали, чаще оборонялись. Дали ночной бой.
Этой ночью у Любоша свои собственные заботы. Он раздобыл для Ивы самое простое крестьянское платье и ведет ее к Желивскому. Потому что Ива была блудницей, которую знали многие пражане, а блудниц табориты не жаловали. Трех или четырех искупали давеча во Влтаве. Не убили, не покалечили, но… кто знает?
Желивский, конечно, в этот час не спит. Любош смотрит в его светлое лицо, замечает серые тени на веках и начинает сомневаться в том, что Желивский вообще спит. Зато в карих глазах не гаснут смешинки.
— Любош, тебе после боя под Поржичами не спится? Кто с тобой?
— Брат Ян, это — Ива. Ради Христа, помоги, приюти ее! Можешь пристроить на кухню или ходить за больными… Только чтобы ее пражане шибко не видели.
Желивский со всем вниманием рассматривает Иву. Коса у нее тугая и скромная, платье — бедное, и ни одной безделки не осталось на шее. Но колючий взгляд, игривая улыбка на губах и вся ее привычно призывная поза выдают ее с головой.
— Прости за неласковые слова, девушка, — сдержанно говорит Ян. — Перед Господом все мы равны, однако на тебе грех великий. А мы, верные последователи светлой памяти магистра Яна Гуса, дали себе обет бороться с грехами. Прежде со своими, но и с грехами ближних наших — тоже.
Ива резко дергает свою руку в руке Любоша. Скалится:
— Я же говорила тебе, не примет! Святоша… Пусти! Ничего, деньки нынче теплые, искупаюсь во Влтаве! Переживу!
— Тише ты, — успокаивает ее Любош. Поворачивается к Желивскому: — Брат Ян, я не позволю позорить ее при всем честном народе. Хватит с нее позора. В Праге дороже нее, Давида и тебя у меня никого нет.
А Ян, кажется, его не слушает. Он не сводит глаз с Ивы, и на гладком его лбу прорезаются печальные морщины. Он бережно касается ее плеча:
— Что же с тобой сделали, моя хорошая? Как же ты стала такой?
Злая улыбка Ивы исчезает. Ладошка в руке Любоша мелко дрожит. Гордый прежде голос ее звучит совсем потерянно:
— Девчонкой изнасиловали… Кто бы меня замуж такую взял? Одна дорога…
Желивский сжимает ее плечо чуть крепче, потом требует:
— Все, молчи. Остальное расскажешь на исповеди, если пожелаешь. Будешь смотреть за больными, да и раненых, боюсь, в скором времени наберется. Только платок носи. Если надо, скроешь лицо от пражан.
Любош с легким сердцем оставляет Иву Желивскому и возвращается к своим. Конечно, Давид предлагал спрятать ее у себя, но в неспокойные времена еврей и блудница — не те, кому безопасно жить под одной крышей.
