— Что-нибудь случилось? — спросила я, встревожившись. — Ника, ну не молчи так!
Я накрыла её руку своей ладонью, но она через секунду убрала её. Сегодня она была какая-то бледная, вся холодная и подобранная, как пружина.
— Ладно, не буду вокруг да около, — вздохнула Ника наконец. — Скажи мне… Только честно и откровенно. Ты её любишь?
Я не могла врать ей и ответила со всей честностью:
— Да. Очень.
— Понятно, — сказала она.
Встав из-за стола и открыв форточку, Ника достала пачку сигарет, зажигалку и закурила. Сигареты были не «дамские», тонкие и изящные: теперь она курила крепкий «Бонд». Мне это было неприятно и огорчительно видеть: она втянулась.
Я налила чай, а она докуривала.
— Но это не повлияет на нашу с тобой дружбу, — сказала я. — Ты как была моей лучшей подругой, так и останешься.
Она улыбнулась, но как-то невесело. Села к столу, подвинув к себе кружку с чаем, но пить не спешила: горячий.
— Ты очень изменилась, Ника, — сказала я ей. — Я тебя просто не узнаю.
— Ты тоже изменилась, — ответила она глухо.
Мы молча пили чай. Разговор не клеился. Похоже, мы действительно изменились, потому что уже ничего не было по-прежнему. Мы не могли болтать обо всём подряд, как когда-то, вместо этого между нами встало звенящее, как струна, злое молчание. Уставившись перед собой неподвижным взглядом, Ника медленно приглаживала себе волосы то одной рукой, то другой, а потом, проведя по голове обеими ладонями, поднялась.
— Я пойду.
— Погоди, ты же хотела поговорить, — встала я за ней следом, недоумевая.
— Да я уже всё выяснила, — ответила она, направляясь в прихожую.
Я смотрела, как она одевается. Застегнув молнию куртки до самого верха, надев перчатки и надвинув на глаза козырёк шапки, она словно бы облачилась в холодный непроницаемый панцирь, сразу став чужой, незнакомой, усталой.
— Я тебя больше не потревожу, — сказала она.
От этих слов меня пробрал по коже мороз: они прозвучали, как прощание навсегда. Ника держалась вроде бы спокойно и сухо, но её глаза — мёртвые, пустые — привели меня в ужас.
— Ника, пожалуйста, не уходи так, — пробормотала я. — Ну… Мы ведь можем и дальше быть подругами, зачем ты так сразу?
Она покачала головой, положила руку на дверную ручку.
— Да нет, не можем мы быть подругами…
— Почему же, почему?! — чуть не плача, вскричала я. — Всю жизнь могли, а теперь не можем? Как так?
— Да вот так… — Она запнулась, вздохнула и закончила: — Ты не подруга мне, а любимый человек. Единственная. Всегда была и останешься. Пойми меня правильно, я так не могу. Мне тяжело оставаться… подругой. Я не могу так, прости. Если ты любишь её, — Ника сделала особое ударение на слове «её», — что ж, я тебе не стану мешать. Будь счастлива. Извини, если… Если что не так.
Ошарашенная её словами, я даже не удержала её, просто тупо смотрела, как она уходит. Опомнилась я, лишь когда послышался стук двери подъезда. Бросившись к окну, я увидела её: она спускалась с крыльца — чёрная стройная фигурка на белом фоне снега. Пройдя несколько шагов, она остановилась, и у меня сжалось сердце: неужели вернётся?! Нет: она остановилась, только для того чтобы закурить, и пошла быстрым шагом прочь, не оборачиваясь.
На столе ещё стояли кружки, из которых мы пили чай. Любимый человек. Единственная. Всегда была и останешься. В старой пепельнице — её окурок. Будь счастлива.
Отец, придя вечером с работы, спросил, хмурясь:
— Это что там за окурок?
— Это Никин, — ответила я.
— Она что, курит?
— Ну да.
Он помолчал, потом спросил холодным, неприятным тоном:
— А ты с ней за компанию не смолишь?
— Что ты, я не курю.
— Смотри у меня!
Он поужинал приготовленной мною едой и включил телевизор, а потому не слышал, как я у себя в комнате плакала в подушку. Несколько раз я набирала номер мобильного Ники, но она не отвечала. А потом женский голос сказал, что абонент временно недоступен. Это было в двадцать два сорок.
А в одиннадцать вечера раздался звонок — не мобильного, а домашнего телефона. Отец уже крепко спал и не слышал, как я взяла трубку и сказала:
— Да…
— Настя, извини за поздний звонок, — услышала я тихий женский голос. — Это мама Ники говорит.
— Добрый вечер, Надежда Анатольевна, — ответила я вежливо и спокойно, а внутри у меня всё сжалось и похолодело.
— Ника случайно не у тебя?
У меня оборвалось сердце: так и знала. Что-то случилось.
— Нет, её у меня сейчас нет, но она была… Некоторое время назад.
— А когда она от тебя ушла?
— Да уже давно… Ещё днём. А что?
— Да её дома всё ещё нет, а мобильный не отвечает. Звоним, звоним — всё без толку. Не отвечает… Господи, куда же она могла деваться? Обычно она всегда предупреждает, если не придёт ночевать домой. Она тебе не говорила, куда пойдёт?
— Нет… Ничего не говорила.
Я ничего не сказала Никиной матери о том, какой у нас был разговор, и как мы расстались. Она ещё повздыхала в трубку и попрощалась. Я попросила:
— Как объявится, пусть позвонит мне… Я тоже беспокоюсь.
