— Пейте, Настенька, это прекрасное вино, — мягко, вкрадчиво подталкивает мою руку Якушев, приближая бокал к моим губам.
Он почти силой заставляет меня пить! Это неспроста… Нет, я не буду глотать его бесовское зелье! Моё оружие — свет. Моя защита — крылья.
Приветливая и слащавая личина Якушева становится сизой, как грозовая туча, и на миг становится видно его настоящее лицо — демонская харя, мерзостная образина, каких поискать. Моя поднятая для крестного знамения рука наливается свинцовой тяжестью, а его горящие адским огнём глаза пригвождают меня к месту. Большой, настоящий, ослепительно-огненный крест начертить я не могу, но маленький и приглушённо мерцающий над бокалом вина — получается. Перекрещенное вино вмиг вскипает в бокале, зеленеет и проливается на стол, и Якушев испуганно отскакивает от него, как от серной кислоты. Однако он тут же овладевает собой, растягивает рот в улыбку и бормочет:
— Это ничего, это пустяки…
Но мне уже легче, силы возвращаются, а за плечом у меня снова стоит кто-то светлый и сильный. Перекошенное лицо Якушева зеленеет, зубы скалятся, и он рычит:
— Думаешь, я не найду другого способа? Ты горько пожалеешь!
Громко тикают часы, журчит вода в туалете, а пролитое на стол вино засохло и похоже на запёкшуюся кровь. Отец ошалело смотрит то на меня, то на уставленный яствами стол, обводит взглядом кухню и недоуменно спрашивает:
— А где… Куда он делся?
— Ушёл, папа, — отвечаю я. — Ты знаешь, кто это был?
Отец смотрит на меня непонимающе. Я говорю:
— Нечистая сила! Вот, смотри.
Я сосредотачиваюсь на тёплом свете в моей груди, впускаю его в руку и осеняю взмахом стол. Бутылки лопаются, и из них течёт зелёная дымящаяся мерзость, еда на тарелках превращается в шевелящиеся клубки каких-то ползучих гадов, конфеты становятся отвратительными слизняками, из букета цветов ползут чёрные скорпионы. Глядя на всё это, отец начинает кашлять и давиться.
— Изыди прочь, тьма! — кричу я, осеняя всю эту пакость ещё одним взмахом. За моей рукой в воздухе остаётся шлейф чуть заметного света.
Слизняки и шевелящиеся гадины взрываются, и всё, что от них остаётся, — это щепотки чёрного, как сажа, пепла. Отец всё ещё давится, и я, схватив его за плечи, выпускаю в него из своей груди сгусток света. Всё это я делаю инстинктивно, по какому-то наитию, и как только свет касается отца, того тут же начинает рвать: он едва успевает склониться над раковиной. Из него извергается что-то чёрное и омерзительно зловонное.
— Да, да, выбрось это из себя! — кричу я.
Чёрная гадость извергается ещё минуту, и я подгоняю её теплом, направляя его через свои руки в спину отца. Он ещё давится и кашляет, но из его рта уже не течёт ничего, кроме слюны: по-видимому, из него вышло всё. Я включаю воду.
— Умойся, — говорю я отцу.
Бледный, с трясущимися губами, он медленно опускается на табуретку, тяжело дыша. Несколько раз икнув, он бормочет:
— Что это?.. Что со мной?..
— Ты привёл к нам домой лукавого, — отвечаю я. — Да, его, собственной персоной.
— Вот этот вот?.. Андрей?..
Я киваю.
— Он, он. Это не человек, а бес в человеческом обличье. Ты ещё легко отделался — мы сразу выгнали из тебя эту гадость, а если бы было промедление, я не знаю, чем бы всё закончилось…
Отец издает что-то среднее между судорожным вздохом и иканием.
— Но он же… Он же просил… твоей руки…
— Он хочет добраться до меня. Это предлог. Возможно, он снова будет пытаться. — Я беру его лицо в свои ладони и упираюсь лбом в его бледный лоб, шепчу: — Папа, я прошу тебя, будь очень осторожен, особенно насчёт выпивки. Ни в коем случае ничего не пей — ни водки, ни пива, даже если тебя будут угощать какие-нибудь твои знакомые. А с незнакомыми людьми вообще не разговаривай, что бы они тебе ни втирали. Но самое главное — выучи слова, которыми можно его отогнать. Я напишу тебе их, и ты должен их затвердить, как дважды два. Ты всё понял?
Он кивает, закрывает глаза.
— Да…
Выглядит он неважно: весь бледный, под глазами тени, губы серые. Я никогда его таким не видела, и мне становится гораздо страшнее, даже чем когда вокруг меня летали мои вещи. Одно дело бояться за себя, но за близких — совсем другое.
— Папа, пойдём, приляг… Всё уже прошло.
Я укладываю его на диван и ещё долго с ним сижу, мысленно создавая вокруг него кокон из света. Вскоре он засыпает, а я всё не отхожу от него, тихонько гладя его седые волосы.
Пять утра. Мы с отцом сидим на кухне, пьём чай. Он выглядит уже лучше, его взгляд прояснился, хотя руки ещё немного трясутся. Этой ночью мне было не до сна. Нервы — натянутые струны, а внутри у меня как будто дрожит сжатая до отказа пружина.
— Читай ещё и ещё, пока не запомнишь, — говорю я.
На столе лежит листок с оградительными словами, и я заставляю отца учить их. Проснувшись и увидев собственными глазами чёрный пепел на столе — всё, что осталось от принесённых Якушевым угощений — он поёжился и долго молчал, глядя в сумрак за окном, а потом проговорил:
— Не могу понять, как он ко мне втёрся в доверие.
— Ты был не готов, — сказала я. — Ты не знал, кто он такой.
