Вдруг Бартенев сам попросил, чтобы следователь пришел к нему. Глафира со Шведовым как раз находились в палате и решили: ни за что не уйдут.
Пулей примчавшийся Беленький сразу взял быка за рога и спросил, видел ли тот преступника. Профессор посмотрел на капитана растерянным взглядом.
– Мне показалось, что это был кошмарный сон. И тот человек мне просто приснился… Я не помню его лица, такое во сне бывает…
– Хорошо, – решил набраться терпения капитан, – а что помните точно? Вы сидели за столом…
– Нет. Я подъехал к шкафу с книгами.
– То есть находились спиной к двери?
– Да. Сам не понимаю, как все случилось. Кто-то позвонил в дверь. Стас пошел открывать. Потом я повернулся… Точнее, не успел, кто-то обхватил меня за шею, и… я отключился.
– И все? Больше вы ничего не видели?
– Слышал.
– Во время отключки?
– Нет. Я пришел в себя, когда услышал голоса. Стаса и другого человека.
– О чем они говорили?
– Не знаю. Помню только, как Стас закричал. А потом вдруг удар… И все.
Беленький пригорюнился. Ничего толкового они от профессора не узнают. Старик отключился почти сразу. А он-то надеялся на его показания.
Бартенев откинулся на подушку и уставился в потолок.
«Ну давай, старый! Вспомни хоть что-нибудь полезное!» – внутренне возопил капитан.
Профессор приподнялся, взглянул на следователя, а потом неохотно, словно сомневаясь, сказал:
– Александр Сергеевич Пушкин был крайне суеверен. Даже для поэта. Он никогда не садился за стол, если там тринадцать человек, и не оставался в комнате с тремя свечами. У него также имелся древний список несчастливых дней, среди которых и день его рождения – двадцать шестое мая по старому стилю. Он был уверен, что ему на роду написано быть несчастным. Но больше всего боялся беловолосого человека в белом на белой лошади, гибель от которого предрек Пушкину еще в Одессе известный грек-предсказатель. И ведь не ошибся. Дантес был белокур, носил белый мундир и ездил на белой лошади.
Бартенев помолчал, собираясь с силами.
– Кстати, про белого человека Пушкин слышал не впервые. После выпуска из лицея они с приятелями ходили к известной немецкой гадалке Кирхгоф во время ее приезда в Петербург. Она предупредила Александра об опасности, которую следует ожидать от белой лошади или белой головы.
– Ты к чему, Олежка? – спросила Вера Аполлоновна, беря Олега Петровича за руку и вытирая с его лба пот.
Бартенев обвел глазами присутствующих.
– Этот человек был в белом халате и с абсолютно белой головой.
– Блондин? – напрягся Беленький, который был уверен, что под «белым человеком» Бартенев имеет в виду его.
– Нет, седой. Совершенно. И глаза какие-то… тоже словно белые.
– Пустоглазый, – вырвалось у Шведова.
Беленький быстро взглянул на Сергея и качнул головой. При профессоре – ни слова.
– Так вот почему Стасик впустил его. Решил, что пришел врач из поликлиники, – задумчиво сказала Глафира, внутренне оживая.
Все-таки Стас не был заодно с убийцей.
Когда они вышли из палаты, Сергей спросил у капитана, достаточно ли показаний профессора для ареста Пустоглазого.
– Если опознает, – ответил Беленький и отошел в сторону, доставая телефон. Сергей вдохновился. Если возьмут Пустоглазого, есть надежда, что он сдаст остальных. Тогда можно будет выдохнуть.
– А кто такой Пустоглазый? – спросила Глафира.
– Подручный Тобика. Это он украл письмо и убил Стаса.
– Значит, Тобика тоже арестуют?
– Он успел уехать из страны.
– Как?! – вскричала Глафира. Беленький в конце коридора оглянулся и нахмурился.
– Так получилось.
– Значит, письмо и «Слеза Евы» пропали навсегда? Боже! Профессор не переживет! Нельзя ему говорить!
Она чуть не плакала.
– Успокойся, Глаша.
Сергей взял ее за руку.
– Да как тут успокоишься! Значит, все было зря! Это его убьет!
– Если его не убил Пустоглазый, – заявил, подходя, Беленький, – то и с этим известием ваш профессор справится.
Глафира посмотрела на капитана чуть ли не с ненавистью.
– Вы не понимаете…
– А кстати, заметили, что Бартенев про письмо ничего не спросил? – перебил капитан, догадываясь, что ничего хорошего от Глафиры не услышит.
– Он просто пока не вспомнил, но потом… Что мы ему скажем?
Глафира сжала руку Шведова.
– Скажем, что ищем, – пожал плечами Беленький, которому было по барабану, расстроится по этому поводу Бартенев или нет.
– А вы ищете? – с надеждой вскинула на него глаза Глафира.
– А то как же! – не моргнув глазом бодро ответил капитан и спешно пошел прочь.
Шведов попросил Глафиру дождаться его и отправился к Кимычу узнать, как продвигается дело с его возвращением к «станку». На этот раз Кимыч не хмурился. Наоборот, был довольно весел, что случалось нечасто. Но главное – он обрадовал Сергея известием, что через неделю тот может приступать к работе.
– Полной загрузки пока не жди. Сам понимаешь, не могу рисковать. Но и того, что дам, мало не покажется.
– Я готов, – обрадовался Шведов. – С меня магарыч.
– Иди к черту, Шведов! У меня и без того язва разыгралась!
– Так ты не пей, ты смотри! Я буду пить за твое здоровье, а ты – за меня радоваться.
– Ага. А через час или слюной захлебнусь, или придушу тебя своими руками.
