Тщательно помыв мертвое тело, я продезинфицировал его и вставил ватные тампоны, смоченные в формалине, во все отверстия. Потом я достал из мешка новый костюм, приготовленный вдовой, и, сделав несколько разрезов на нем, облачил покойника в его последний наряд. Одевать покойников не так-то просто. Я всей душой не любил эту часть своей работы. Я лучше несколько раз вскрою и зашью труп, чем один раз одену его. Чаще всего, мертвые отчаянно “сопротивляются”, я всегда так говорю об этом – конечности не гнутся, тело затвердевает. Поэтому одежда режется вдоль и поперек, закладывается за спину, только спереди все остается целым. Была бы моя воля, я бы всех мертвых укутывал в ткань, оставляя открытым лишь лицо. Зачем нужна вся эта одежда? Но традиции есть традиции…
После того, как я закончил процесс одевания, мне оставалось лишь привести в порядок лицо покойного, которое после обморожения имело темно-лиловый цвет. Я обработал кожу антисептиком и покрыл ее толстым слоем тональной основы, а когда она высохла, нанес сверху еще один слой, чтобы добиться желаемого оттенка. Закончив, я критическим взглядом осмотрел проделанную работу и остался доволен. Теперь покойник выглядел торжественно и достойно. Глядя на его спокойное, белое лицо, невозможно было догадаться, что при жизни он был алкоголиком.
Я смотрел на мертвое лицо, словно на картину, которую только что сам нарисовал. Даже в морге есть место творчеству. Работая над некоторыми поврежденными лицами, мне приходилось быть не только художником, но и скульптором. Надо сказать, у меня отлично получалось гримировать покойников и реставрировать поврежденные лица, в отличие от моих напарников. Они иногда в шутку называли меня Микеланджело. Я отмахивался, но в глубине души мне это льстило. Я считал себя талантливым по этой части.
Причесав покойного и нанеся широкой кистью на его лицо последние штрихи посмертного грима, я прикатил нарядного, готового хоть прямо сейчас ложится в гроб, мужчину, в холодильник и, поставив его каталку к стене, замер на месте с открытым ртом. Жанна снова открыла глаза. И простыня… Эта чертова простыня снова лежала на полу.
– Ты… Ты мне сказать что-то хочешь? – прошептал я.
Волосы у меня встали дыбом, но не от страха, а от неприятного осознания того, что я только что заговорил с трупом. Не в шутку, а вполне серьезно. Я заговорил с трупом и ждал ответа от мертвого тела. Для обычного человека это за гранью разумного, а для санитара морга – это конец.
Как-то давно я услышал от студента-медика, проходящего практику в морге, байку о чокнутом санитаре, который сначала разговаривал с трупами, как с живыми, спрашивал у них разрешения помыть или одеть их, а потом совсем сошел с ума, заперся в холодильнике и, пока другие санитары пытались выломать дверь, он пооткусывал у трупов носы и губы. Я представил, что меня вполне может настигнуть такая же участь, если я уже говорю с трупом. От этих мыслей меня бросило в дрожь.
Я стоял и думал, стоит ли снова поправлять упавшую простыню, или оставить все так, как есть. И пока я так стоял, по моргу разнесся громкий, резкий звук. Кто-то несколько раз нажал на уличный звонок. Я вышел из холодильника, быстро снял униформу и тщательно умылся. Открыв дверь, я удивленно уставился на незваного гостя, лежащего на снегу у двери морга…
– Эй! Ты чего это тут разлегся? – воскликнул я, наклонившись к лежащему на снегу мужчине.
Это был Петрович. Я проверил его пульс, но, надо сказать, он сильно напугал меня. Его пальто и брюки были в снегу, как будто он не шел, а полз. Судя по запаху, исходящему от него, он был сильно пьян. Услышав мой голос, старик застонал, из приоткрывшегося рта на снег потянулась ниточка слюны.
– Еще такого “подснежника” мне не хватало! Одного-то еле-еле загримировал! На тебя, Петрович, мне точно тонального средства не хватит! Так что заползай внутрь, пока не окочурился на морозе.
Я затащил в стельку пьяного патологоанатома внутрь и еле-еле доволок его до ординаторской. Там я повалил его на старый, продавленный посередине, диван, стянул с него пальто и шапку, и вскоре на весь морг раздался громкий храп. В холодильник я больше не пошел. Набрав номер вдовы, я сообщил ей размеры гроба, она снова скорбно всхлипнула, а я еще раз без единой эмоции выразил ей соболезнования.
Один раз, когда я дописывал годовой отчет, мне все же послышался шум, доносящийся из темного коридора. Я весь напрягся, посмотрел в ту сторону, но потом взял пульт от телевизора и включил первый попавшийся канал. Новогодний концерт был в самом разгаре. С экрана на меня смотрели ярко-накрашенные лица певцов и певиц, которые пели, смеялись и чокались друг с другом бокалами с ненастоящим шампанским. Я прибавил звук и откинулся на спинку стула.
***